В поисках утраченного времени. Памяти Сергея Домашевича. В горах афгани. Часть 1
В Афгане футбол ему не снился. Было как на том свете, где из ада не виден рай, и даже когда все закончилось и пошел новый отсчет, жизнь после смерти, война не отпускала. Он кричал по ночам.
– Воевал, – поправил он меня.
– Воевал. Сколько это длилось?
– Долго.
Приглашение в брестское «Динамо» было исполнением детской мечты. И компенсацией. Вошел на удивление, пропускал матчи разве только по карточкам. Оснащенности хватало, соответствовала второй лиге, а мощь, напор и жажда борьбы поднимали над общей массой.
Здоровья у него было на троих: когда этот танк разгонялся, соперники разлетались в разные стороны. Обладал колоссальным ударом, ладони отбивал вратарям.
«Я как увидел Домашевича, подумал: второй Стрельцов! – вспоминал Эдуард Малофеев. – Такие данные! И такая судьба… Человек прошел Афганистан без царапины, а ведь с боевых не вылезал! Он такой души, можно идти в разведку. Думаю, он был бы очень большим футболистом».
Разговаривать с ним, вспоминал тогдашний начальник брестского «Динамо» Александр Разин, было труднее, чем с другими игроками. Он был резче, не убирал глаза – представить нельзя, чтоб проглотил незаслуженное. Не наглец, без нахрапа – просто смотрел на мир иначе после всего увиденного…
Меньше чем через год на Душмана, как его окрестили в команде, появились виды в высшей лиге. Вернувшийся в минское «Динамо» Малофеев быстро смекнул: его клиент. Боец без страха и упрека, к тому же несытый, ненаигравшийся. Весной 1989-го тренер отправился в Брест на смотрины. Действия Сергея на поле понравились, но Людас Румбутис попросил отсрочку, на какое-то время игрока придержал. А когда пришли телеграммы из московского «Торпедо» и «Локомотива», сам отправил Домашевича к Эдуарду Васильевичу.
Год с небольшим всего поиграл Домашевич в Бресте, но сохранил отношения со многими партнерами, считал «Динамо» своей командой.
В разгар чемпионата в высшую лигу Домашевича провожали скептически, больно стремительно все было в этой карьере. «Вышка» в сравнении со второй лигой – космос, другая скорость принятия решений, и технику не мешало подтянуть. Но любовь Малофеева обладала волшебным свойством: парни ниоткуда, им поцелованные, вдруг начинали играть лучше, чем могли.
С правом на ошибку Домашевич стал в Минске прибавлять. На финише сезона провел несколько матчей за основу – дебютировал против тбилисцев, дальше московский «Спартак»… В команде хватало премьеров – Гоцманов, Зыгмантович, Метлицкий, Герасимец, – но агрессивная манера новичка производила впечатление. Огромный такой мосел носился по полю, высекая искру в единоборствах, летел вперед с горящими глазами.
Так его учили в Афгане. По прибытии на место в саперную роту дали десять дней на адаптацию. Прапор гонял как сидоровых коз: бежали, стреляли, падали по команде. Под ногами камни, верблюжья колючка, но если кто аккуратничал, следовало: «Отставить! Все трупы! На исходную!» Показывал, как надо, – голой грудью прыгал на землю и поднимался изодранный, раскровавленный: «Я живой, а вы – трупы!»
Как в воду глядел: из саперного выпуска учебки уцелели пятеро. И пришедший с войны Сергей, выходит, жил за семнадцать невернувшихся! И за них играл.
«Он большой объем выполнял, – характеризовал Эдуард Малофеев. – И в полузащите мог, и под нападающими. С мячишком хорошо обращался – нам бы еще годик! Он был очень хороший футболист, одаренный. Надо было лишь огранить, запустить механизмы, силенку привести в норму. Силищи-то у него было прилично, оставалось относительно его веса, кондиций правильно приложить к футболу…»
Малофеева Сергей боготворил, безропотно впахивал на тренировках. Сбросил вес, вечную свою обузу, но в состав еще только пробивался. И когда через несколько месяцев динамовцы собирались на коммерческий турнир в Германию, нежданно нашел в выездном списке свою фамилию.
Турнир мог стать для него трамплином. Сыграл, самому показалось, обычно, но на немцев произвел впечатление – боец для бундеслиги. Минчане выиграли у Сенегала, «Кайзерслаутерна», пражской «Спарты» и в финале снова попали на немцев.
Повторно их не одолели, «Кайзерслаутерн» был на взлете – вернувшись в Бундеслигу, выиграл Кубок, на другой год – золото. Выступавший за немцев Евгений Шахов, экс-форвард днепропетровского «Днепра», на трибуне подошел к Домашевичу: тебя покупать собрались, хоть будет с кем общаться. Сергей не поверил, но руководители с немцами уже перетерли, включая сумму трансфера.
На другой день минчане переехали во Францию, где продолжили тренировочный сбор. И здесь Домашевича догнала судьба. Весь Афган берегла, один подрыв на бэтээре за всё время службы, а тут, видно, решила, что передала.
На первой же тренировке во время «пули», пытаясь достать уходивший за бровку мяч, Сергей на него наступил, и нога поехала – всем весом врезался в бетонный столбик.
Несостоявшегося игрока «Кайзерслаутерна» увезли в больницу с переломом большой и малой берцовых. Если бы его там сразу прооперировали, через несколько месяцев, глядишь, и бегал бы на шурупах, но наши врачи не владели французским, не поняли, что предлагают. Ногу загипсовали.
В больницу пришли руководители:
– Что ты наделал! Зачем был этот подкат?
Контракт Домашевича уже был готов к подписанию.
С восстановлением Сергей промучился год. По всем показателям, кости срослись, а ступал через боль, нога стреляла.
В минском «Динамо» подрастала молодежь, а время Сергея таяло. Вокруг понимали, что на ожидаемый уровень ему уже вряд ли выйти.
Приятель по Бресту Олег Радушко, игравший за «Днепр», позвал в Могилев, где был такой врач, как ни в одной команде. Василий Трус нашел в ноге семь спаек. Спайки застарелые, насилу прорвал, но ногу уберег. И Домашевич заиграл за «Днепр».
В первом национальном на матч в Могилев приехали минские динамовцы. По игре днепровцы их даже «возили», но Сацункевич снял все «девятки», а под занавес гости провели единственный и победный. Возглавлявший минчан Вергеенко предложил Домашевичу вернуться в «Динамо». Сергей был, конечно, не прочь, но в чемпионате оставались два тура. Доиграл за «Днепр» и на свою голову отпраздновал. Итог банкета в честь завершения сезона – сотрясение мозга и сломанная рука.
Дальше были «Торпедо» Анатолия Юревича, по чуть «Даугава», гродненский «Неман», все вперемешку с Пинском и как-то не очень серьезно, скоротечно. Сбрасывал вес, набирал, гонял килограммы как на баяне, от 116 до 84 и обратно. Но это был уже не футбол – затянувшееся прощание, послефутболие.
На момент того интервью, лет семь назад, Сергей был сторожем в пинской академии футбола. Для тренерской карьеры не имелось образования, да и артрозы перешли черту. А до восьмого класса учился на пятерки – пока не поставил на футбол. После школы не пошел поступать. По возвращении из Афгана была льгота, надо было всего-то отвезти документы – не поехал. Ему тогда казалось, футбол будет вечно.
В восемьдесят девятом, приглашенный в минское «Динамо», взялся за ум – сдавал вступительные на юрфак БГУ. И завалил последний экзамен, историю: чтобы не прогуливать тренировку, рискнул пойти первым…
– Сергей, что все-таки главное в жизни?
– Доказывать.
Он тяжело поднялся и ушел на артрозных своих, убитых подкатами и прыжками ногах. Ему пора было на дежурство, мне – на дизель.
Местом встречи был зал ожидания, олицетворявший в нашем возрасте скорее иронию, чем метафору.
И мне пришло в голову, что самое больное для футболиста – не травмы, а то, что жизнь длиннее, чем футбол.
Василий САРЫЧЕВ
