В поисках утраченного времени. КВАРТАЛ ЕЕ ДЕТСТВА
В квартале, где выросла Люда Захарычева – Людмила Борисовна Щедрова, в войну было гетто. В пятидесятые здесь жили больше приезжие и о страшной странице истории почти не говорили. Но в быту иногда проскакивало. Люде было лет десять, когда две соседки, ругаясь, припоминали друг другу, кто у кого вырывал из рук еврейские перины и сколько натаскал золота.
Через десяток лет после войны в Людин двор пришло много семей с характерными фамилиями – других, не из Бреста. Лаутерштейны – Люда лучше помнила детей: своего ровесника Леню и его младшего брата. Ценцы – дядя Лазарь, офицер-фронтовик, тетя Женя, сын Миша. Уехали на Север, вернулись, затем перебрались в Вильнюс, а после – на землю обетованную. С Людой учились Ромек Полик, Алла Гримберг…
Позже приехали Симаковские, семья прошедшего войну офицера, отставника. Им дали квартиру в одноэтажном барачном домике на улице Куйбышева. Их дочь, Майя Григорьевна, – моя учительница по черчению в 22-й школе. Сейчас живет в Америке, в хорошем здравии – недавно ей исполнилось девяносто два.
Еще были Гиршфельды: врач Дора, дети Рафик и Феликс и еще их пожилой дедушка. Они приехали без отца, который, по слухам, погиб при испытании атомной бомбы на Тоцком полигоне в Оренбургской области. Когда дедушка умер, его хоронили по еврейскому обряду: он лежал в комнате на соломе, завернутый в белый саван. Старушки двора, заглянувшие попрощаться, потом долго перешептывались. В послевоенные годы еврейские семьи происхождение особо не подчеркивали.
Люда впервые услышала слово «еврей» в четвертом классе. 1 сентября 1956 года учительница Антонина Антоновна, записывая в журнал, опрашивала детей: адрес, место работы родителей, национальность. Ирочка Шехтель сказала: «Русская» – и класс засмеялся. Люда не поняла, почему. Учительница подняла глаза поверх очков:
– Ирочка, русская?
Она уткнулась лицом в парту и расплакалась.
Дома Люда рассказала:
– Я тоже сказала «русская», и никто не смеялся.
Отец спросил фамилию и сказал:
– Шехтель – это, конечно, русская…
Так она впервые столкнулась с «еврейским вопросом», который уживался у взрослых с официальным мифом о дружбе народов.
И еще связь с войной – девушка по имени Беба, жившая в квартале в конце пятидесятых. Тёмные вьющиеся волосы, нос с горбинкой, большие карие глаза, но сразу угадывался отпечаток душевной болезни – прострация, нечеткая речь. Дети, не понимая, дразнили: «Бэба! Бэба!» – она не отвечала. В оккупацию на её глазах убили родителей, а её приютила чужая семья.
Когда квартал пошел под снос, Беба жила на Набережной, 4. Днями сидела на скамейке. Удивительно, что она почти не старилась – словно застыла. Потом братья забрали ее в Америку.
Я коснулся еврейских нот, но квартал был интернациональный – что ни семья, то история. На Куйбышева, 90 (на этом месте длинный панельный дом), жил мальчик Саша, у которого после падения с каштана возле кинотеатра «Беларусь» парализовало нижнюю часть тела. Он рос, развивал руки и торс. На Мухавце вставал из коляски на руки и так шел к воде – люди смотрели как на диво. Ему было лет шестнадцать.
Другая семья во время войны потеряла маленького ребенка. Их трагедию знали многие – и вот в шестидесятые объявился мужчина, уверявший, что он и есть пропавший сын. Оказался проходимец, а родители уже почти поверили.
Еще Люда помнила близнецов Малышкиных. В конце пятидесятых им было лет по восемь, они лазили по развалинам табачной фабрики на улице Орджоникидзе и подорвались. Одного сильно зацепило – счастье, что не насмерть.
глава вышла непраздничная, но как есть. В другой раз будет веселее – про гобеленовые коврики, нелегальных кабанчиков, американский «Тарзан» и другое, чем успела поделиться Людмила Борисовна Щедрова.
Василий САРЫЧЕВ
