В поисках утраченного времени. БРЕСТСКАЯ БЕСТУЖЕВКА
Итак, вернувшаяся из беженства в ставший польским Брест Людмила Николаевна Жукович получила место в гимназии, открытой на средства Русского общества на улице Длугой (ныне Куйбышева) в двухэтажном кирпичном доме, принадлежавшем приходу Свято-Николаевской церкви.
Людмиле Николаевне было уже под шестьдесят, и это было другое время и другое поколение школьников. Брестский гимназист Михаил Монтвилов вспоминал: «Людмила Николаевна была главным опекуном девушек. Считала себя обязанной давать девушкам указания, которые по своему духу были дореволюционные».
Строгое соблюдение формы было одним из неукоснительных требований, предъявляемых учащимся. Девушкам к закрывавшему колено коричневому платью полагались темные чулки. Любое нарушение установленного соответствия вызывало у классной дамы искреннее удивление: «Почему у тебя не черные чулки?!»
Людмила Николаевна могла служить образцом: на ней всегда был аккуратный темный костюм – жакет и юбка старого покроя и шляпка.
В документах русской гимназии польского времени Людмила Николаевна проходила по штатному расписанию как главная надзирательница – такая должность была у нее и в царское время в женской гимназии, но в обиходе никто ее так не называл.
«Она была весьма строгих правил, – вспоминала Алла Максимович. – Следила, чтобы мы делали реверанс, чтобы не причесывались как-то по-особому, не сделали, упаси Господь, завивку, не надели украшений. Но при этом она была добрая женщина, ее очень уважали».
Другая гимназистка, помладше, Евгения Горецкая, рассказала, что перед занятиями Людмила Николаевна неизменно встречала учениц на пороге школы и окидывала оценивающим взглядом. Раз отвела Женю в сторону и указала, что та неправильно пришила воротничок. Девочка и вправду подшивала второпях утром, тогда как надо с вечера. Но замечания пани Жуковская делала мягко: «Дорогая…»
Шло время, печальное и неостановимое свойство бытия. В 1930-е годы Людмила Николаевна заметно сдала. Она не оставляла свой пост в гимназии, отношение к ней менялось в сторону теплой иронии.
Гимназистка Галина Дорошкевич запомнила ее уже худенькой старушкой, всегда одетой в темное, предельно интеллигентной, никогда не повышавшей голос. «Она следила за поведением воспитанниц, чтобы те не гуляли по «топтаку» на улице 3-го Мая (автор посвятил этой «дефиляции» одну из недавних глав. – В.С.). Еще до истечения «детского» времени Людмила Николаевна вежливо, но настойчиво говорила-увещевала: «Домой, девочки! Пора домой!»
Гимназистка Ольга Гоздецкая: «Наша старенькая классная дама Людмила Николаевна Жукович, ее называли Шубця, очень следила за девочками. Смотрела, чтобы не было причесок, стрижек, чтоб заплели косички, не разрешала девочкам носить светлые чулочки. Встретив в коридоре учителя, девочки должны были не просто поздороваться, а сделать реверанс. Когда шли в школу, мальчики должны были пропустить всех девочек. Жукович уже ничего не вела, но отвечала за воспитание. Перед школьными вечерами проверяла порядок особенно тщательно. Ее все ученицы уважали. Замуж так и не вышла, была предана школе. Очень не приветствовала посещение сеансов в кинотеатре Сарвера».
Учащиеся «школы тэхничнэй» (ныне железнодорожный техникум) присылали гимназисткам приглашение на свои вечера, а девочки, в свою очередь, с разрешения директора приглашали «тэхников» на свои танцы в гимназию. Людмила Николаевна воспринимала такие мероприятия с большим сомнением и всегда девочек сопровождала.
Зоя Николаева вспоминала: «На Рождество (в русской гимназии) устраивалась школьная елка, и младшие водили хороводы вокруг, а когда они расходились по домам, елку отодвигали в угол и начинались танцы до 23.00. Людмила Николаевна очень за этим следила. Раз как-то потухло электричество, и она закричала: «Девочки, девочки, ко мне!»
В предвоенное советское время и немецкую оккупацию Людмила Николаевна продолжала жить со старшей сестрой Марией, находившейся на ее иждивении. Они имели маленькую квартирку в двухэтажном домике на углу улиц Мицкевича и Зыгмунтовской (К. Маркса), на его месте построили девятиэтажку, в которой размещался ресторан «Пекин». По признанию Людмилы Николаевны в последние годы ее жизни, Мария потеряла рассудок после событий 1939 года, очень боялась, что новые власти их «привлекут» – привлекли тогда многих.
После смерти сестры Людмила Николаевна осталась совсем одна. Помогать ей было некому, и на склоне лет она перешла жить в церковный дом при Свято-Николаевской церкви. В начале 50-х этот дом готовились не то освободить от прежних жильцов, не то снести. Старостой в церкви был Иван Китлер – Людмила Николаевна исступленно схватила его за руку и не отпускала: ей некуда было деться.
Мне вспоминаются строчки, вычитанные у священника Александра Меня: «У Тургенева, который был одиноким человеком, есть стихотворение в прозе, когда он плывет в океане и маленькая обезьянка подает ему руку, и он сжимает этот кулачок и чувствует, что оба они безмерно одиноки в этом океане».
Иван Китлер взял Людмилу Николаевну к себе, и она дожила свой век в этой доброй семье. По рассказу дочери Китлера Лидии Ивановны, старушка не доставляла им никаких хлопот. Из личных вещей она принесла лишь старинный двухтомник Менделеева – ее профессора, как она говорила. И еще очень берегла личную печать с монограммой из переплетенных букв ЛЖ и серебряную ложечку с таким же фамильным вензелем. Ничего другого у нее, собственно, и не было.
Людмила Николаевна Жукович умерла весной 1955 года на девяностом году жизни. Она похоронена на Тришинском кладбище недалеко от могилы первой жены Дмитрия Карбышева Алисы Карловны.
Василий САРЫЧЕВ
