Иван Алексеевич Седун родился за восемь лет до первой мировой войны, а выйдя на пенсию, решил оставить для внуков воспоминания. В этой истории, местами наивной в своей откровенности и поразительной по перипетиям, отразилась судьба многих дедушек и прадедушек наших мест – людей, переживших пять смен властей, людей, чья жизнь не раз зависала на волоске. Выполняя скромную роль редактора, я постарался минимально вторгаться в текст – читатель поймет почему.
Мне было лет пять или шесть. Наша семья жила в деревне Кивачина под Беловежской пущей. Так было принято, что на сезонные работы, такие как копка картофеля, выходили все, включая детей, в обязанности которых входило поддерживать костер и смотреть, чтобы не сгорела пекшаяся в горячем песке картошка.
В тот раз мы с другими ребятами возились у огня, когда к нам подошла хорошо одетая женщина, с ней несколько девочек и мальчик, а еще много сопровождающих мужчин. Нас спросили, что мы тут делаем, – печем картошку. Хорошо одетая женщина попросила дать ей печеной картошки. В это время к костру подошла мать одной из наших девочек и стала низко кланяться пришедшим. Мы достали несколько картофелин, мать девочки их очистила и дала хорошо одетой женщине, а та, в свою очередь, передала своим спутникам. Потом она достала золотую монету и дала матери девочки.
Когда эти люди ушли, мать девочки сказала, что это была царица Александра Федоровна со своим сыном и дочерьми. (Царские охоты в Беловеже проходили каждые три года, и последняя из них, о которой, вероятно, идет речь, – в 1912 году. – В.С.)
Крестьяне нашей деревни имели сенокос за десять, а то и больше километров от деревни и уезжали косить на целую неделю. Место сенокоса окружала Беловежская пуща, и каждая семья, в которой были мальчики, забирала детей с собой присматривать за лошадьми. В те времена в пуще в большом количестве водились зубры. Они часто подходили к лошадям, и лошади, вероятно, принимали их за обычных коров, могли лягнуть. Зубры, в свою очередь, били лошадей рогами. И в наши мальчишеские обязанности входила охрана лошадей от зубров. Когда их стадо подходило к лошадям, мы брали из огня горящие палки и отгоняли. Помню, одного зубра горящими палками загнали в болото, где он увяз, и старшие ребята его убили. Мясо довольно вкусное, только имело запах ели.
В конце лета 1914 года по деревне поднялся плач. Женщины провожали мужчин на войну. В 1915 году моего отца взяли в Брест на работы по восстановлению крепости. Но в сентябре пришел приказ всем эвакуироваться в Россию, уезжать, кто на чем может. Все наши деревенские, забрав на подводу, кто что мог, и ведя на веревке скот, покинули родную деревню. Нашей семье пришлось на день задержаться, хотя казаки гнали отставших силой. Ночью наконец вернулся отец, мы быстро собрались и оставили деревню. Нужно заметить, что матери я не помнил, она умерла, когда мне было два года, а вырастили меня старшие сестры Пелагея и Антонина. В дороге Антонина гнала двух коров и овец, а на мою долю достались свиньи.
В дороге я потерялся и отстал, но меня подобрало артиллерийское подразделение, быстро двигавшееся, сбрасывая под откос подводы беженцев. Так, сидя на передке орудия, я догнал отца.
Перед какой-то речкой на мосту образовался затор, скопилось много подвод, а немецкая артиллерия начала обстрел из дальнобойных орудий. Отец выбросил из подводы всё имущество и поджег, а нас на пустой телеге повез в объезд.
Через несколько дней мы доехали до Барановичей. Отец продал там лошадь с телегой. Спать на дворе было очень холодно, и мы с сестрами пошли спать на вокзал. Там с трудом удалось найти на полу немного места, чтобы лечь. Я лежал головой на ногах незнакомой женщины, а утром она осталась лежать – умерла. В Барановичах тогда свирепствовала холера. Семьи беженцев быстро загружали в вагоны, какие только были, и увозили в глубь Российской империи. Куда везут, никто в вагоне не знал. Через неделю или две нас привезли в Симферополь и выгрузили в бараки, где предстояло пройти карантин.
По окончании карантина нас вместе с другими семьями погрузили на подводы и повезли в Евпаторию.
В Евпатории для беженцев отвели большой двухэтажный дом с нарами в каждой комнате, на них были приготовлены постельные принадлежности. В каждую комнату вселяли по две или три семьи. Детям и некоторым взрослым выдали верхнюю одежду и обувь, кто в чем нуждался. Питание выдавалось из общего с солдатским рационом котла. Администрация предложила всем трудоспособным устраиваться на работы после двухнедельного отдыха.
Однако кормили так хорошо и жилось так вольготно, что по истечении двухнедельного срока о устройстве на работу никто не думал. Единственным мужчиной, поступившим на работу, был мой отец, он поступил в рыбный завод.
На третий день нашего приезда в Евпаторию, сидя у окна, я увидел мальчика, идущего в школу. Дома я окончил два класса церковно-приходской школы, и мне очень хотелось учиться. Никому ничего не говоря, я побежал за ним, чтобы узнать, где находится школа, и по возможности в нее записаться.
И вот я у школьного двора, смотрю через забор, как играют дети, однако зайти во двор боюсь. Когда прозвенел звонок и дети побежали в классы, я осмелился войти во двор и подойти к дверям школы. В это самое время из школы вышла женщина, как потом я узнал, уборщица, и спросила, кто я такой и чего пришел. Я сказал, что беженец и хочу учится. Она взяла меня за руку и повела в учительскую. Какое впечатление произвели на учителей ее слова, что мальчик-беженец пришел с просьбой записать его в школу! Оказалось, что я был первым беженцем, пожелавшим учиться.
В учительской меня угостили чаем с пряниками, которые я ел первый раз в жизни, расспрашивали про наше путешествие, про войну, откуда я, где учился. Что мог, то им рассказал. После этого меня проверили в знаниях и записали в третий класс – передали меня моей будущей классной наставнице Клавдии Цизоровне. Клавдия Цизоровна отвела меня в класс и стала знакомить с учениками, рассказала о наших страданиях за время эвакуации. Дети школы, узнав, кто я, стали приносить учительнице для передачи мне кто что мог, и к концу дня я был чуть ли не богач.
Мне и в голову не приходило, что я могу не найти обратную дорогу. Но после уроков, выйдя из школы, после получасового хода в верном, как мне казалось, направлении я понял, что заблудился. Адреса дома я не знал. Выйдя на площадь, я расплакался. Ко мне подошел городовой и спросил о моем горе. Я объяснил. Городовой взял меня за руку, и не прошло десяти минут, как я увидел свой дом.
С того дня я стал учеником 3-го класса городской школы.
Василий САРЫЧЕВ
(Продолжение следует.)
