В поисках утраченного времени. ИСТОРИЯ ИВАНА СЕДУНА. Часть 11. ПОД НЕМЦЕМ
В заключительной части своих воспоминаний Иван Алексеевич Седун рассказывает о том, как сложилась его жизнь после освобождения Бреста от немцев. В ней отразилась судьба многих брестчан того поколения, переживших тяжелое время оккупации и ставших не то чтобы виноватыми, но с пометкой в анкете: «Жил при оккупации».
Осенью 1943 года немцы приступили к строительству оборонительной линии вокруг Бреста. К этим работам в приказном порядке привлекали жителей города. С мая 1944 года советская авиация каждую ночь совершала на Брест налеты — сначала одиночные, а впоследствии групповые. Большинство жителей с вечера покидали свои дома и квартиры, уходили ночевать в поле или в близлежащие деревни, а наутро возвращались в город на работу. Так продолжалось до самого освобождения Бреста 28 июля.
Дней за шесть до освобождения все знали, что город будет взят в кольцо, а немцы будут его удерживать. Взяв кое-что первой необходимости, большинство жителей покинули город. Мы с женой, дочкой и сыном тоже ушли, зарыв в саду лучшие вещи, и направились в сторону Каменец-Литовска, рассчитывали добраться до пущи, где жили наши родственники, а по дороге переночевать в лесу. Нам удалось добраться только до деревни Бельдейки километрах в двадцати от Бреста, путь перерезала кавалерийская группа, прорвавшаяся к немцам в тыл. Немцы бросили силы, стараясь ее уничтожить. Бои заняли почти неделю. Все это время фронт двигался на запад. И вот уже хорошо слышна артиллерийская канонада чуть в стороне от деревни Видомля. Оказалось, советская армия обошла Брест справа, и мы не ушли от боев, а наоборот, попали в самую гущу. Числа 25-го июля, предвидя сильный бой, мы с еще одной семьей вырыли на хуторе окоп, прикрылись от шрапнели и стали ожидать.
Когда мы готовили себе окоп, к хутору подошла батарея немецкой артиллерии. Артиллеристы прихватили наши вещмешки, сложенные в одной из картофельных ям возле дома, и мы остались совсем без одежды. Ночью подошли советские войска и стали поливать своей артиллерией немецкую, стоявшую метрах в ста за огородом. Мы решили оставить опасное место и перейти вперед. Пройдя около километра в сторону Бреста, мы попали под обстрел советских безоткатных орудий. В небольшом лесу нашли несколько ям, забрались в них и ждали.
Перед рассветом, когда чуть утихло, мы направились в тыл и дошли до деревни на берегу реки Лесной. Помню, день был дождливый. Остановившись в саду священника, мы стали готовить себе окоп, к ночи закончили. В этом окопе на правом берегу Лесной мы хотели отсидеться. Так и получилось: когда стало светать, мы видели последние немецкие отряды, переезжавшие реку. Утром мы сделали из простыни белый флаг и направились в сторону советских войск. Километра через два мы встретили цепь, продвигающуюся в сторону реки Лесной.
Оставив семью у знакомых в одной из деревень, я прямой дорогой поспешил в Брест узнать, что там с домом. Вместе с другими беженцами шел проселочными дорогами. Идти приходилось очень осторожно, дороги были заминированы. Некоторые неосторожные беженцы подорвались на наших глазах. На счастье, наша группа благополучно добралась в город. Граевское предместье, где стоял мой дом, в основном уцелело.
Дома я увидел, что вещи разграблены, но лучшие, зарытые в огороде, остались. Пробыв дома несколько дней, я на одолженном у соседа велосипеде отправился за семьей в Бельдейки. Не доехав до деревни, был задержан проходившим небольшим отрядом. Начальнику этой группы, капитану, понравился мой велосипед, и он, угрожая применением силы, его отнял. Жену и детей я застал невредимыми, и мы, взяв на плечи вещи, двинулись домой. По дороге захватили отставшую от стада молодую телку и пришли в Брест с добычей.
По возвращении я обратился к коменданту города с просьбой помочь возвратить отнятый велосипед, так как отряд, которым командовал капитан, расквартировался в деревне неподалеку. Но мои жалобы были напрасны, пришлось выплатить соседу стоимость велосипеда.
Первое время после освобождения жизнь в городе была не организована, приходилось трудно с питанием. И через несколько дней я вышел в город искать работу. Идя по улице Советской, я встретил своего довоенного начальника финансового отдела тов. Тереню. Как показалось, он мне обрадовался и предложил должность начальника налогового сектора в финансовом отделе горисполкома. Я, конечно, согласился и на второй день приступил к работе. Наладить работу было делом непростым, но я справился.
А через две недели получил повестку явиться в милицию. Отправился, ничего не подозревая, смущало только слишком позднее время — 11 часов вечера. В милиции меня пригласили в одну из комнат. Там было три человека, один из них представился как сотрудник госбезопасности. Я был этим в известной степени напуган, а он, видя мою растерянность, громким голосом предъявил мне претензию, почему я не пошел в партизаны, а стал работать в немецкой администрации. Я объяснил, что на моем иждивении была семья и я должен был работать, чтобы не умереть с голоду. Открыть лавочку или предприятие, заниматься спекуляцией я не имел таланта. Он продолжал довольно грубо настаивать, что в таком случае я являюсь предателем родины. Я возразил, что я не знаю, в чем я ее предал и какую родину он имеет в виду. Я родился в 30 км от Бреста, с 1929 года живу в Бресте, родина моя здесь. Я ее никому не продавал, как не продал ни одного человека, какой бы он ни был, — какие основания считать меня предателем? Он меня грубо оборвал: знаем, почему не пошел в тыл, когда наступали немцы! Я ответил: как я мог пойти в тыл, когда немцы были и впереди, и сзади, — вы разве сами этого не знаете?
Возможно, мои ответы его немного успокоили, он стал общаться без крика. Однако, сказал он, раз работал у немцев, то должен знать многих, кто работал в городской управе. К завтрашнему дню ты должен всех их вспомнить. Я ответил, что укрывать кого-либо не намерен, и около часа ночи меня изволили отпустить. После такого высвобождения я чувствовал себя подавленным. Жена дома встретила в слезах. Чтобы ее не расстраивать, я сказал, что было много работы; завтра, видимо, тоже задержусь.
Однако на второй и третий день меня не вызывали, и только спустя неделю я получил приглашение явиться в областное управление госбезопасности. Человек, раньше со мной не встречавшийся, в довольно вежливой форме стал спрашивать мою биографию в мельчайших подробностях. После моих ответов тоже стал попрекать меня тем, что я работал на немцев, а не пошел в партизаны. На все его упреки я отвечал примерно так же, как и в прошлый раз.
После полуторачасового допроса он потребовал назвать фамилии лиц, работавших в городской управе, и их место жительства. Что я помнил, передал, он велел подписать и отпустил около половины третьего ночи. Мне снова пришлось изворачиваться перед женой, так как меня предупредили о молчании. Такая нервотрепка продолжалась до середины 1945 года, это меня сильно вымотало.
В 1945 году меня перевели из городского финансового отдела в областной на должность старшего инспектора по жалобам. В этой должности проработал до 1948 года, а потом был вызван в министерство в Минск, где мне объяснили, что с моей биографией я должен уйти с финансовой работы на более низкую и незаметную. Я поблагодарил за откровенность и по возвращении подал заявление на увольнение.
В том же году я поступил на работу в театр в качестве старшего контролера, проработал несколько месяцев, но график с 2-х часов дня до 12-ти ночи мне не подходил. Жене было трудно управляться с детьми и вести хозяйство, обрабатывать огород, ухаживать за коровой и свиньями. Так я менял работы, пока не устроился заведующим складом в комбинат бытового обслуживания. В этой должности проработал 18 лет до достижения пенсионного возраста. Еще пять лет подрабатывал приемщиком в салоне «Вещи напрокат» и три года — рабочим на складе.
Василий САРЫЧЕВ
