Н |
и войны, ни немцев сорок первого Валентина Григорьевна Лацкевич 1936 года рождения не видела по причине нетривиальной: ее с родителями и дедушкой-бабушкой вывезли накануне в места не столь отдаленные. Этот вариант не-жизни под немцем по не зависящим от человека причинам был для Бреста достаточно распространен, с учетом нескольких волн депортаций.
У этих людей была своя, не похожая на других война.
Н |
очью 13 апреля 1940 года в их дом в Вельямовичах Каменецкого района забарабанили. Сунули бумагу, которую никто не стал читать, и дали час на сборы, машина во дворе.
В доме жили еще дед с бабушкой и дядина семья — отцова старшего брата, Силантия. Отец, Григорий Шестак, человек с грамотой и красивым почерком, занимался предпринимательством — торговал скотом. Частью выращивал, частью скупал и имел мечту вырваться, построить дом в Бресте. В деревне ему было тесно.
И он уже почти выскочил, полгода бы и купил «пляц», но наступил сентябрь тридцать девятого. Семью депортировали не сразу — вперед шли другие категории.
Спустя годы отец, когда выпьет, говорил: «Ой дурак! Приветствовал советскую власть, флаги на вербах вывешивал. А советы пришли и взяли меня за зад, выкинули со своей земли, увезли черт-те куда…»
А еще обсуждали с мамой авторов возможного доноса, завидовавших его деньгам. Семей в доме было три — деда и дяди Силантия. Еще были отцовы сестры, но обе замужем — на других фамилиях, их не тронули. А этих — в список…
Младший отцов брат Аким, холостяк, жил со стариками. За него взялись, видно, по политической причине. Сказали, одежду возьми и хватит, далеко не поедешь. И правда, отделили от всех — с той поры как в воду канул.
Д |
ед тертый был калач. Бывший железнодорожник с пиратской повязкой на лице: на работе костылем выбило глаз. Молодой был, когда в пятнадцатом году всех гнали в беженство. Осели в Мариуполе, потом в Москве, восемь лет на чужбине, вернулись только в двадцать втором.
Через горький опыт того беженства дед Федор захватил в Казахстан много необходимого. По паре мешков льна, конопли — толок их потом в деревянной ступе, тоже прихваченной из дому, спаслись этим от лютого голода.
Апрельский вывоз был не первым — успели приготовиться. За час в растерянности не собрались бы. Бойцы глядели на эти сборы и подгоняли: «Побыстрей давай, всего не заберете!» Мама, портниха, взяла кормилицу — швейную машинку и много одежды.
На семью дали целую полуторку, побросали все в кузов. Никаких лавок, сидели на узлах. Дед потом сожалел: это не взял и это… А про семь оставленных коров говорил, коммунисты поели.
Привезли в Брест прямо к составу.
Вагон-телятник делился проходом на две части. Нары сплошным настилом в два яруса, с одной стороны малюсенькое, зарешеченное окошко под потолком. Валина семья — мама, папа и бабушка с дедушкой — спали наверху, а под ними семья дяди Силантия, вторую половину вагона занимала другая семья, незнакомые люди.
У четырехлетней Вали было больше любопытства, чем страха. Рядом мама, отец — приключение! Все стояла и смотрела в окошечко. Городов проезжали мало, снег и снег без конца — поле, пролески.
Раз в сутки приходили конвоиры пересчитать, не удрал ли кто. После чего дверь задвигалась, лязгал засов. Под их приход взрослые выносили парашу — металлическое ведро, чем-то сверху прикрытое.
Еду готовили сами, кто догадался прихватить примус. На больших остановках получали горячую воду — раза два или три за время пути. А в основном была сухомятка.
Ужас обуял лишь однажды, когда кто-то в дороге умер. Его завернули в покрывала, и во время остановки охранники выкинули в елки, в снег. Стоял плач. Валя все допытывалась, а мама отвечала: «Успокойся, выкинули ненужное», — а девочка поняла, что это был человек.
В |
ыгрузили на станции Мартук. Актюбинская область, степной Северный Казахстан: ни гор, ни лесов, из растений кривой саксаул. Переселенцы стояли с вываленными у рельсов вещами и ждали машин. Загрузили по списку, предельно уплотняя, и повезли в разных направлениях. Валю с родичами — километров за пятьдесят в затерянный в степи поселок Рыбаковку.
Поселили в большой деревянный ангар с земляным полом — пустовавшее зернохранилище. Валя не очень помнила, была в полубреду, простыла основательно — окошко дало. Нар не было, сделали на полу подстилку из одежды, и когда малышка пришла в себя — оказалась в комнатке из натянутых на веревке покрывал, на нескольких метрах личного пространства. Такое пространство сооружала себе каждая семья, и соседние голоса вывели очнувшуюся девочку из потрясения. Вылеживала она воспаление долго, разглядывала узоры на покрывалах.
А взрослые ходили по поселку и искали пристанище.
Через неделю отец купил у киргиза саманный домик…
