Запечатленная на снимке оккупационного времени молодая
женщина с ребенком на руках – командирская вдова Антонина Степаненко. На
момент начала войны семья квартировала в Гузнях, не входивших тогда в черту
Бреста. С первыми разрывами снарядов 22 июня 1941 года муж убежал по тревоге в
город, а хозяйка, не желая накликать беду, с появлением немцев выставила
Антонину с сынишкой из хаты.
Их пожалела гузневская семья, жившая через три дома:
Константин Никитич (на снимке в центре) и Александра (по правую руку). Они –
Степанюки, солдатка – Степаненко. Ну и поселили у себя под видом дочери,
переименовав в Надю. «Надя» прожила у них всю войну, помогая по хозяйству.
Это потом в деревнях сообразят, что советки представляют
почти дармовую рабсилу, и их стали брать в батрачки, не прячась от солтысов и
не неся обязательств. Но в первые дни войны такой практики не было, и решение
Степанюков было спонтанным и сопряженным с немалым риском.
Семья не бедовала, ее крестьянскую зажиточность несколько
поколений строили на своем горбу. Начало положил дед Константина, купивший
землю во времена отмены крепостного права, чтобы было чем наделить сыновей,
подняв хозяйство.
Константин представлял, таким образом, третье поколение
владельцев этой земли, а Александру взял из деревни Закий. Увидел девушку в
церкви на обедне и на следующие выходные приехал свататься, но что характерно:
после нехитрого такого начала прожили вместе до глубокой старости.
Разного в жизни хватало: и смешного, и грустного. В
оккупацию случай был: Александра готовила пиво, закупоривала в бутылки и
ставила на печку забраживать. Раз остановились у них два немца, и надо так
совпасть, что ночью бутылки вдруг стали «взрываться», стреляя проволочными
пробками. Немцы вскочили в подштанниках и за автоматы: «Партизанен!» Не могли
успокоиться, пока их не подвели к печке с объяснениями, ну и угостили, конечно.
После войны над бабушкой много лет шутили: «Ляксандра, где там твое пиво?»
Александра Никоновна и вино ставила – «церковное», как его
называла. Раз выбросила под дерево отработанные «пьяные» вишни, а гуси
склевали. И не могли потом держать свои длинные шеи, которые валились набок.
Дома решили – сдыхают гусочки и, чтоб не пропало мясо, взялись ощипывать.
Бабушка сняла пух с груди, а перья оставили деду, но тому было все некогда. А
гуси тем временем протрезвели и пошли полуголые…
Рядом с комедией шла трагедия. Другого Степанюка, Павла
Никитовича (в Гузнях полдеревни Степанюки), в первое утро войны убило осколком
снаряда. Немецкая артиллерия лупила по Гузнянскому мосту, чтоб не выпустить
танки из Южного, ну и досталось отдельным дворам, что ближе к Мухавцу. Один из
пристрелочных снарядов упал во дворе старого Степанюка, а когда бабка Екатерина
выскочила перевязать супруга, новым взрывом убило ее. Старики стали первыми в
Гузнях жертвами войны.
Поползли оккупационные будни. Война мало что жизнь
перевернула – вывернула людей наизнанку. В одних открылась душевная широта, а
из кого-то дерьмо поперло. Были и такие, о ком говорят, что война – мать родна.
Кто в партизаны подался, кто в полицаи, туда и сюда каждый
за своим. Лес давал широкий выбор: идейным – воевать, бандитам – грабить да
сводить старые счеты.
Валентина Васильевна Антонюк вспоминает, что в соседнем с
Гузнями Тришине жил довоенный гроза деревни Сёмка Б., здоровенный детина лет
двадцати пяти. Когда в тришинской школе устраивались танцы, Сёмка с дружками
взимали водочный выкуп с парней из других деревень. Понравится кому здешняя
девчонка, выкуп увеличивался. Отказников били зло и жестоко.
В оккупацию Сёмке отплатили. Лесные парни забрали его из
хаты и повели якобы к партизанам, но на Гузневском перекрестке изрезали ножами,
предав мучительной смерти.
Что до полицаев, один такой К. жил почти напротив
Степанюков. Он и при Польше вредностью отличался, и при советах натуры не
менял, а уж военное время для пакостных дел – вообще раздолье. К. пробовал
подкатиться к Анастасии, получил отказ – и отомстил, сообщив в жандармерию, что
у Степанюка прячется командирская жена. Приехал патруль, и ее с Константином
Никитичем забрали.
В жандармерии задержанные провели три дня и были на волоске
от смерти. Дед рассказывал, что должны были расстрелять, уже раздели и
поставили к стенке – у него в эту минуту поседел один висок. У жены с сыном
даже не взяли передачу, сказали, что уже расстреляли.
С Александрой случилась истерика, сын тоже эмоций не сдержал.
Немцы их крики долго не слушали, заволокли внутрь и отмолотили плетками.
Женщину меньше, а 17-летнему Сергею дали так, что на спине был кровавый
панцирь, месяц нельзя было прилечь.
Ковыляют они домой убитые горем, а на въезде в деревню
знакомый на телеге огорошивает: «Отпустили твоих, Ляксандра, я из тюрьмы
еду…»
Спасла задержанных гузневская немка Кася Бобич. Она жила
через дом и всё знала. Пошла в жандармерию и поручилась, что прекрасно их
знает, ни в чем худом Степанюки и их дочь не замешаны.
Бог все видит: от немцев К. свое и получил. Дежуря на въезде
в город по Московскому шоссе, он «пощипывал» людей, забирал продукты. Поставил
дело на поток, организовав своячениц, чтоб те подбегали за добычей. Но на беду
полицая попалась бойкая женщина из Ямно, везшая мужу в больницу яйца, молоко,
сало. Будучи обобранной, она направилась прямиком в жандармерию, и немцы, взяв
пострадавшую, не мешкая приехали на пост. Передать награбленное К. еще не
успел, и все обнаружилось точно по списку. Объяснений немцы слушать не стали и
расстреляли негодяя прямо на месте.
Антонина благополучно дождалась освобождения города от
немцев и уехала в родные Калинковичи. Но не зря говорят, от судьбы не уйдешь:
спустя полгода наступила на мину и ей оторвало ногу.
Но жизнь не закончилась, Антонина до пенсии работала в
Калинковичах на телеграфе, навещала Степанюков и на все праздники слала
спасителям поздравительные телеграммы.
Продолжение следует
