Гузневец Михаил Степанюк был
партизаном не из практичного «последнего призыва», когда в лес потянулись к
концу войны, поняв, куда ветер дует. Крестьянский юноша,
сызмальства работавший с отцом в кузне, твердил, что после 1939-го человеком
себя почувствовал. Махал бы всю жизнь молотом, а его – слесарем-агрегатчиком в
авторемонтные мастерские и в вечернюю школу шоферов. И когда война это все
забрала, ему было о чем жалеть. Но главное, за что мстить: на второй день немцы
убили младшего брата.
К полудню 22 июня в городе все успокоилось,
и на следующее утро тринадцатилетний Володя Степанюк отправился с приятелем
изучать новую реальность. За гузневским выгоном, по другую сторону влодавской
дороги, их окликнули изо ржи. Раненые красноармейцы просили поесть, и Володя
сбегал домой за молоком и буханкой хлеба. На обратном пути, увидев спускавшихся
по Гузневскому мосту немцев, пацаны испугались и пустились бежать, прыгнули во
встретившуюся воронку, а преследователи, недолго думая, шарахнули сверху из
карабинов. Соседский мальчик упал на дно, а Володя – на него, пули спиной и
принял.
Мише было восемнадцать,
когда похоронили брата. Такая злость в душе поднялась,
что не требовались ни агитация, ни хитрозадуманные акты, посредством которых посланцы
из-за линии фронта разжигали вражду между населением и оккупантами. Не приведи Господь
иметь такого неприятеля – яростного крепыша с ногой 48-го размера. В 1942-м
Миша стал связным отряда имени Чернака, организовал в Гузнях молодежную группу,
по заданию леса устроился на работу в авторемонтные мастерские.
Мастерские были на нынешней улице Брестских
Дивизий, где теперь автошкола. Здесь обслуживались шедшие на восток грузовики.
Миша с парой посвященных приноровились совершать вредительство: бросали в
коробку передач подшипниковые шарики, и где-то за Федьковичами у водителей
начинались проблемы. Сперва было тихо, но после немцы подметили систему в
поломках, пришлось уносить ноги.
В отряде Михаил занимался диверсиями. Бикфордовым
шнуром обматывал на лесной дороге телеграфный столб, чирк – и столба нет. Не
задумывался по молодости, чем эти столбы аукались ближним деревням.
Уничтожал оккупантам связь, а после
освобождения стал автоматчиком-телефонистом, до самого Берлина тащил на спине
катушку. Бывалый солдат научил не бежать по открытому полю, а укрываться за
танками – может, это и уберегло. Только от всего не застрахуешься. Был случай:
в ходе боя посадили за руль вместо убитого шофера, повез капитана в штаб с
чем-то срочным – и не довез. Пуля, пробив боковое стекло, пощадила гузневского
гулливера – чиркнула по спине, порвав ватник, а капитану – прямо в висок.
Или другой эпизод: где-то под Вартой бежал
со своей катушкой и, не заметив, наступил на раздутый труп немца. Как оно было,
описывать не будем, только потом Степанюк до конца дней не мог смотреть на
салаты. Гузневские острословы эту особенность подметили и на застольях не
упускали своего: «Миш, вон салатик хороший – подать?..»
После войны пришлось еще послужить
– домой вернулся только в конце 1946-го. Тогда все
женихи были на счету, а этот – видный, с орденами, и мастер на все руки. О
таком в Гузнях каждая мечтала, только доброму великану кто в спутницы подойдет?
Требующая опеки дюймовочка. И он выбрал худенькую молчаливую Веру, круглую
сироту. Два с половиной года холостяковал, а тут встретил на Пасху и с первого
взгляда понял: судьба.
Так и с родителями было: отец Михаила Константин
(тот самый, что в оккупацию спасет командирскую вдову Антонину Степаненко,
представив своей дочерью) в молодые годы увидел свою Ляксандру на воскресной обедне,
а уже в следующие выходные поехал свататься. И прожили дай Бог каждому, душа в
душу до золотой свадьбы.
Вера часто потом вспоминала, как невестой
переступила порог Мишиных родителей – оробела: все по полочкам, во всем крепкая
хозяйская рука. Огород в порядке, подворье крепкое, в кладовке – колбаса
кольцами и окорока… Но она тоже не без рук, тетки многому научили, а чего не
знала – брала от свекрови.
Когда пошли дети, Михаил взялся строить
дом. Всей семьей собирали по полю камни, сносили в кучу, а потом ехали в кузове
усталые и счастливые, дети вслух мечтали о том, как будет у них новый дом и у
каждого своя комната…
Глава семейства смастерил огромную лодку.
По воскресеньям всей семьей шли по Мухавцу в Ховани, так называлось место
напротив нынешней городской больницы. Брали сумку провизии, удочки, детские
игрушки и весь день проводили на острове в этой идиллии.
Михаил учил детей плавать, относясь к делу
со всей серьезностью. Помнил, сколько не умевших плавать бойцов пошли ко дну
при переправе через Варту и Одер, – дал себе зарок, что, если выживет,
обязательно сделает своих детей отличными пловцами.
Как многие вернувшиеся фронтовики, Михаил
торопился жить, надышаться не мог этим счастьем. Заложил с отцом сад – 12
сортов яблонь, 6 сортов груш… Чтоб лучше плодоносили, завел пчел, раскрасив
улья каждый в свой цвет. Жена первой в Гузнях раздобыла усы клубники. Дети
молились на диковинные ягоды, но по заведенному порядку не трогали, ждали маму,
которая сорвет и поделит на всех. Через пару лет, когда клубника разрослась,
уже можно было наесться вдоволь.
Держали коров, которым помимо сена давали
яблоки, заботливо разрезая и удаляя хвостики. Молоко степанюковых коров было особое,
ароматное.
В городе Степанюка знали
как инструктора в автошколе на ул. Карбышева. Легендарная
личность, тридцать лет на учебном своем грузовичке. Подготовил целую плеяду
водителей, чтивших его и уважавших, и только перед заслуженным отдыхом пересел
на КрАЗ возить песок, чтобы пенсия была выше.
Когда он умер, на прощание съехалось пол-Бреста
грузовиков, чуть не тысяча человек собралась. Другие громкие похороны в Гузнях
случились годом позже, когда в рейсе разбился молодой водитель, всего полгода
как вернувшийся из Афгана, но это была другая история.
А Михаил Константинович ушел скоропостижно
в 64 года. Крепкий человек, заядлый охотник – когда за три дня вдруг стала выть
его охотничья собака, в округе решили, что умрет дед. А случилось как
случилось.
