Всю дорогу Алла молилась. В колонне никто и не догадывался,
кому они обязаны отсутствием в небе «юнкерсов», да и не было сил радоваться. Взрослые,
похожие на обтянутые кожей скелеты, лежали в полуторках безучастно. Боялись
одного – что заставят выгружаться.
Кругом были полыньи от прежних бомбежек, полуторки не то
шли, не то плыли. В опасных местах водители командовали вылезать в ледяную воду
и сбрасывать из кузова груз. Хороший шофер на войне – что полковник, и Алле было
грех жаловаться, опытный попался дядька – довез, ни разу не высадив, хотя вода
доходила порой почти до кузова.
Трехлетняя племяшка, лежавшая у Аллы на руках, как-то
странно потягивалась. В свои четырнадцать девочка много чего пережила, но не
знала, что так умирают, и теребила сестру: «Аня, что с ней?» Сестра слабо
реагировала, держа вторую, пятилетнюю дочку. Все эмоции съел голод.
Уроженка Демяновского района Алла Михайловна Фенюк – юная
блокадница Аллочка Соловьева и моя былая соседка, незадолго до смерти рассказавшая
свою историю. Запись лежала с сотнями других, проигрывая конкуренцию за
отсутствием прямой или косвенной связи с Брестом. Но на строках прошлой главы о
державших блокаду продрогших немцах вдруг пронзила немудреная параллель: Демянск,
как и собственно Ленинград, был у каждого разный – у ленинградцев и у фрицев с их
«мороженым мясом».
…Они уже почти переехали Ладогу, когда сестре стало совсем худо.
На въезде в Кобону – первый за озером поселок – их выгрузили: полуторкам
предстояло взять короба с продовольствием и отправляться обратно. Слева и
справа был метровый слой снега, а в разъезженной колее стояла грязь. Через
колею были перекинуты две доски – сестра упала с них в самую жижу и не смогла
подняться. В Ленинграде она почти год лежала пластом, и лишь когда пришла пора
ехать, стала немножко передвигаться…
Сестры Соловьевы родились в деревне Великие Заходы под
Демянском. Отец родом из-под Питера, воевал за революцию в своем городе на
Неве, а с наступлением мирного времени зацепился строителем на военном заводе. Мама
с детьми по-прежнему проживали в Великих Заходах, откуда приезжавший на побывки
отец забрал в Северную столицу сперва старшую Анну, потом и вторую, Марию. Мама
осталась тянуть хозяйство с младшими. До революции мамины родители были зажиточными,
папины – середняками, и молодая семья получила в приданое две лошади, пять
коров… Работать приходилось с утра до ночи, и теперь, оставшись одна, мать тем
более не разгибала спины: день в колхозе, по возвращении – на своем хозяйстве, смотреть
маленькую Аллу нанимала старика. За что в итоге и пострадала: в начале 30-х
Соловьевых раскулачили.
Суть раскулачивания заключалась в том, что всё забирали в
пользу колхоза, включая дом, имущество, живность и инвентарь, а жильцов выгоняли
из деревни с одной телегой. Мама впрягла оставшуюся корову и посадила поверх
скарба детей. Двинули на хутор, где пустовал дом брата. Как-то перебивались,
пока отец не перевез их на кирпичный завод в поселок Рябово под Ленинградом. В городе
большой семьей не пропишешься, а здесь дали комнатку в бараке – четыре семьи и
плита в коридоре. У мамы к тому времени родился еще один мальчик, и отец перебрался
к семье в Рябово, а Анна с Марией остались в Ленинграде. Жили неплохо: все
работящие, носить кирпичи выходили всей семьей, а платили от выработки – все
соседи завидовали.
Когда подросли дети, мама с завода ушла, устроившись в
Ленинграде в круглосуточные ясли, где работала фельдшером окончившая рабфак Мария.
Приезжала в Рябово на выходные.
Папа продолжал месить глину на кирпичке. Однажды в обеденный
перерыв гутарили о том о сем, и отец высказался, что при Ленине было бы
по-другому. Все вроде поддакнули, но после смены пустились наперегонки, и уже
вечером бригаду арестовали и отвезли в ленинградские «Кресты».
Мария как медработник была мобилизована и служила в санбате на
финской войне. Узнав о беде с отцом, отпросилась в Питер, где пошла по
инстанциям: у него же ранения, награды. Никто ничего не объяснил. Маме посоветовали
раз в пару недель справляться в тюрьме о состоянии здоровья мужа. Съездила два
раза, а на третий сказали, что арестованный убыл – пущен, другими словами, в
расход.…
С дочкиного согласия мать прописалась в ее ленинградской
комнате. Комната плохонькая, без окон и проходная для трех семей, но все же
свой угол. Поспешила забрать в Ленинград младших – а их не прописывают, детей
расстрелянного «врага народа». Оформили предписание убыть на сотый километр. Мама
срочно связалась с Марией, та снова отпросилась, и с войны – прямиком в Леноблисполком,
где председателем некто Соловьев (будет расстрелян в 1950 году по «Ленинградскому
делу»). День неприемный, но Мария твердит про родство, и фамилия
соответствующая. Председателю так и доложили: ваша родственница с финской
войны. Он удивился, но велел пропустить. В кабинете Мария разрыдалась и рассказала
все как есть. Выслушав, председатель на косую чиркнул на предписании «Прописать!».
