Иран, отношения с которым, как и с Венесуэлой, у Беларуси строились на взаимовыгодных условиях, вновь оказался в центре внимания мировой политики на фоне затянувшегося внутреннего кризиса и нарастающего давления извне. Протестная активность, вспыхивавшая волнами на протяжении 2025 года и в начале 2026-го, не привела к системным изменениям, но ясно обозначила глубину общественного недовольства. Экономические трудности, ограничения личных свобод и жесткая реакция властей продолжают формировать взрывоопасную смесь, с которой власти приходится иметь дело практически ежедневно.
На этом фоне Иран все больше напоминает страну с хроническим политическим кризисом, где напряжение не исчезает, а лишь меняет форму. Вопрос для международного сообщества и для самих иранцев заключается не в том, возможны ли новые всплески недовольства, а в том, приведут ли они со временем к трансформации системы или закрепят модель долгосрочной изоляции и внутренней стагнации.
В этой связи многие стали сравнивать текущие события в Иране с Исламской революцией 1979 года. Ниже мы кратко вспомним хронологию последних событий и тоже сравним с теми, что привели к свержению шаха Мохаммеда Резы Пехлеви, чей сын сейчас из США пытается возглавить уличный протест в Тегеране.
Массовые протесты начались 28 декабря 2025 года в Тегеранском Гранд-Базаре, первоначально как акции против ухудшения экономической ситуации, роста инфляции и обвала курса риала. Демонстранты были недовольны резким падением покупательной способности, ростом цен и стагнацией жизни. Схожая динамика отмечалась и более ранних движений против экономических трудностей.
Первые акции стали широко распространяться по стране, и к началу января затронули десятки городов и провинций, включая Тегеран, Машхад, Исфахан, Керманшах и другие. Экономические требования быстро переросли в политические – с лозунгами против руководства страны и призывами к фундаментальным изменениям в системе власти.
Правительство Ирана ответило жестким применением силы. С конца декабря до середины января сообщалось о многочисленных погибших и арестованных: по данным правозащитных организаций, уже к началу января число убитых превышало несколько десятков человек, а число задержанных – более 10 000. Более поздние сообщения указывают на сотни и даже более 500 погибших. С 8 января 2026 года власти Ирана ввели полный национальный интернет-блэкаут, что значительно ограничило доступ к внешнему миру и затруднило независимую проверку событий. Мониторинговая организация NetBlocks подтвердила широкие отключения мобильного и интернет-связи по всей стране. Это ограничение было направлено на сдерживание распространения информации о протестах и воспрепятствовало точному подсчету жертв и оценке масштаба событий. Государственное телевидение и СМИ показывают кадры пустых улиц крупных городов, утверждая, что демонстрации уже идут на спад, в то же время приходят неверифицируемые кадры с мобильных телефонов о многотысячных демонстрациях, поджогах и т.д.
Протесты быстро переросли из экономического недовольства в политическое движение. Демонстранты критиковали не только экономическую политику, но и систему власти в целом, включая верховного лидера Али Хаменеи. Прозвучали лозунги с требованием смены политического режима и даже возвращения к прежнему флагу до революции 1979 года, что свидетельствует о глубоком уровне радикального недовольства.
Некоторые аналитики указывают, что протесты в 2025–2026 годах – крупнейшие с 2022–23 годов – имеют более широкую социальную основу: к демонстрациям присоединились не только студенты и активисты, но и торговцы, студенты и простые граждане, пострадавшие от экономического кризиса и гиперинфляции. Это делает движение уникальным по своему социальному разнообразию и похожим на протесты в Иране полувековой давности. Но только похожим.
Революция 70-х прошлого века
Исламская революция выросла на сочетании быстрой модернизации, резкого социального расслоения, авторитарного правления и зависимости от Запада, прежде всего от США. Экономический рост 1970-х сопровождался инфляцией, безработицей и ощущением, что выгоды реформ достаются узкой элите. Религиозная часть общества воспринимала светский курс шаха как угрозу идентичности. Современные протесты также начинаются с экономики: инфляция, обесценивание риала, санкционное давление, падение уровня жизни. Однако ключевое отличие – отсутствие обещания «светлого будущего» через альтернативную идеологию. Недовольство носит более экзистенциальный характер: люди протестуют не за проект развития, а против ухудшения настоящего. Таким образом, если Исламская революция «выросла» из ожидания радикальных перемен, то нынешний кризис подпитывается чувством тупика.
Различаются события и по структуре протеста: в 1979 году она имела четкую организационную ось – шиитское духовенство во главе с аятоллой Хомейни. Мечети, религиозные сети и базары стали инфраструктурой революции. Была единая фигура лидера и понятный центр принятия решений. Нынешние протесты децентрализованы. В них участвуют торговцы, рабочие, студенты, женщины, молодежь, но без единого лидера, штаба или программы. Оппозиция фрагментирована, а многие активисты находятся в эмиграции. Социальные сети частично заменяют организационные структуры, но они уязвимы к интернет-блокадам.
Революция имела мощный идеологический каркас – исламскую риторику, антиимпериализм, социальную справедливость. Ныне идеология размыта. Звучат лозунги против режима, против духовного лидера, иногда – ностальгические или националистические. Есть призыв к возвращению к монархии в виде сына – наследного принца Пехлеви. Но единой позитивной идеологии нет. Более того, есть поджоги мечетей, чего ранее не отмечалось в этой религиозной шиитской стране. Но вполне закономерно с точки зрения того, что в Иране религия – часть государственного аппарата. Протест – это скорее отрицание существующего порядка, чем утверждение нового. Что снижает революционный потенциал в классическом смысле.
И наконец, главное. Армия и спецслужбы шаха в 1979 году раскололись и в решающий момент отказались от жесткого подавления. Это стало ключевым фактором падения режима. Ныне же силовой блок Ирана консолидирован. КСИР, полиция и спецслужбы действуют жестко и скоординированно. Массовые аресты, применение оружия и интернет-блэкауты говорят о готовности режима аятолл идти на высокую цену ради удержания власти. Здесь различие фундаментальное.
Кризис легитимности
Сопутствующими факторами выступают международный контекст и представленность протестующих в легальной системе власти. Еще недавно, в 2018 году у большинства из тех, кто сейчас вышел на улице, были свои кандидаты в депутаты и президенты. Свои мэры городов. Их условно называли реформаторами, а сторонников Хомейни – консерваторами. Реформаторы выступали за нормализацию отношений с Западом (с оговорками, разумеется, и без Израиля), прежде всего, с США, что приведет к отмене санкций (пусть и частично) и поднимет национальное благосостояние. После того, как Трамп в 2018 году вывел США из т. н. «ядерной» сделки с Ираном, это дало возможность Хомейни расправиться с внутренней оппозицией и установить полную монополию власти. Любой, кто выступал за хотя бы частичное восстановление отношений с США или Европой, объявлялся врагом, предателем и шпионом. Те, кто ранее публично выступал с похожими идеями, оказались «на заметке» и были частично арестованы либо в ходе протестов 2022 – 23 годов, либо после 12-дненой войны с Израилем в 2025-м. А в парламенте вместо споров о необходимости отмены хиджаба стали дискутировать о том, как правильно его носить. При этом местные чиновники и муллы обязаны слушать свой народ. Но поскольку сделать фактически самостоятельно они ничего не могут и (или) не хотят, то такой канал коммуникации слабо эффективен. Единственное, что может сдвинуть дело с «мертвой» точки – угроза массовых протестов по аналогии с «большой кровью» 2022-го. Тогда почти любая деятельность местных властей становится оправданной, чем горожане и пользовались, постоянно выходя на местные протесты по любому бытовому поводу. Протестующих было немного, зато выходили они почти каждый день, начиная с 2023-го. Тем не менее к выборам их и их кандидатов не допускали.
Так значительная часть иранцев оказалась без возможности выбрать тех, кто бы выражал их взгляды, и без возможности легально высказать свое несогласие. Особенно с тратами скудных ресурсов на военную ядерную программу, в ходе которой строились «бесполезные» для общества бункеры и массово закупалось иностранное оборудование для обогащения урана. Ситуация значительно ухудшилась в 2025-м после поражения в войне и усиления санкций в отношении теневого танкерного флота. Доходы от экспорта упали, а вот расходы на импорт остались прежними: Хомейни восстанавливал ядерный потенциал. Но недооценил опасность социального взрыва при очередной девальвации риала.
Многие восточноевропейские и международные аналитики отмечают, что легитимность Исламской Республики сильно подорвана, и режим становится все более репрессивным полицейским государством, неспособным обеспечить базовые функции и отвечающим протестам именно силой, а не политическими реформами. Основные опоры власти – традиции, закон и управление – серьезно ослаблены, и это вызывает глубокое недовольство населения. Это свидетельствует о кризисе легитимности режима. По их оценке, Иран, уже прошел точку, когда точечные уступки могут восстановить общественный консенсус, однако еще далек от быстрого коллапса власти. Причем уступками можно считать отсутствие реакции на открытое неповиновение властям. Например, тот же хиджаб в стране является обязательным атрибутом одежды и действует запрет для женщин на управление двухколесным транспортом с двигателем внутреннего сгорания. Однако уже год как иранки без прав и с непокрытой головой гоняют на мопедах по Тегерану, и никто их не наказывает за это, боясь повторения 2022-го. Но не спасло от 2025-го….
Аналитики Chatham House указывают, что ключевым сходством является отсутствие единого центра протестной мобилизации. Протесты последних лет носят фрагментированный характер, не имеют общепризнанного лидера внутри страны и опираются скорее на горизонтальные связи и эмоции, чем на устойчивую организационную структуру. Это, по их мнению, снижает вероятность революционного сценария по образцу 1989 или 1979 годов.
Возможные сценарии выхода из тупика
1. Иранский сценарий «управляемой жесткости». Наиболее вероятный вариант, по мнению большинства аналитиков, после затухания основной части протестов. Власти продолжат сочетать точечные уступки с жестким подавлением любых форм массовой мобилизации. Ставка делается на усталость общества, деполитизацию и выдавливание активных граждан за пределы страны. Этот сценарий предполагает долгий период стагнации без резких переломов. Но если наступает какой-либо внешний шок или внутренний сдвиг в политике, экономике и т.д., реализуется следующий.
2. Сценарий накопленного взрыва. Иранский опыт показывает, что даже при жестком контроле протесты могут внезапно принять массовый характер. Однако без раскола силового блока такой взрыв, как правило, подавляется.
3. Сценарий постепенной трансформации сверху.
Наименее вероятный, но желаемый для Запада. Он предполагает ограниченную политическую либерализацию, перераспределение полномочий и контролируемую смену формата власти. Аналитики отмечают, что иранский режим подобного пути избегает, опасаясь цепной реакции. Такой сценарий также потребует внешних гарантий безопасности для элит. Возможно, к этому пути сейчас США принуждают Венесуэлу и другие авторитарные режимы Латинской Америки, правда, отнюдь не в интересах западной демократии как таковой.
4. Сценарий «замороженного кризиса». По аналогии с Ираном, государство может надолго застрять в состоянии хронического недоверия между ним и обществом. Протесты будут вспыхивать волнами, но не приведут к смене системы. Этот сценарий сопровождается деградацией институтов, ростом апатии и эмиграции, а также усилением репрессивной нормы как повседневной практики. Единственное, что может купировать негатив в данной случае – объективный рост личного благосостояния людей. Расходы на военные проекты, особенно завязанные на импорт чего-либо, в данном случае опасны «незаметным» переходом ко второму сценарию. Особенно, если у власти нет действенных механизмов коммуникации с обществом и инструментов замера его настроений, а граждане просто не хотят ни с кем общаться на политически опасные темы.
5. Сценарий завершения революции. Если наследный принц Реза Пехлеви, как в 1979-м аятолла Хомейни, объявится в Иране и возглавит штурмы протестующими элементов системы госуправления, или экономическая катастрофа из-за длительного простоя и полного «разбалтывания» финансов расколет-таки силовой блок, действующий режим аятолл может рухнуть. В том числе, путем бегства из страны. Могут ли поспособствовать последнему возможные бомбардировки авиацией США (и Израиля) локаций иранской армии, полиции и тюрем – вопрос открытый. Теоретически могут, но еще никто этого не делал в ходе протестов. Хотя теорию могут проверить на практике.
Таким образом, хотя текущие протесты в Иране по масштабу и глубине недовольства напоминают предреволюционную ситуацию конца 1970-х, по своей структуре они принципиально иные. Революция 1979 года была: централизованной, идеологически оформленной и поддержанной частью элит и силовиков. Протесты 2025–2026 годов децентрализованы, идеологически фрагментированы и подавляются сплоченным силовым аппаратом. Поэтому, вероятнее всего, речь идет не о немедленном повторении сценария 1979 года, а о затяжном кризисе легитимности. Он может длиться годами, накапливая социальную усталость и подтачивая систему изнутри, но без резкого революционного перелома в краткосрочной перспективе.
На этом фоне иранское руководство демонстрирует двойственную стратегию. С одной стороны, власти делают ограниченные социальные жесты — субсидии, точечные выплаты, заявления о борьбе с коррупцией. С другой — силовой аппарат действует жестко и последовательно, не допуская перерастания локальных протестов в общенациональное движение. Эксперты отмечают, что Иран все активнее использует модель упреждающего контроля, подавляя потенциальные очаги мобилизации еще до того, как они становятся массовыми.
Иранские события показывают, что современные авторитарные системы власти могут долго существовать в условиях массового недовольства, если сохраняют контроль над силовым аппаратом и информацией. А это может означать, что политический кризис может носить долгосрочный скрытый (латентный) характер и вряд ли разрешится через быстрый революционный сценарий. Скорее речь идет о медленном истощении системы, где ключевым фактором перемен станет не улица сама по себе, а сочетание экономических, внешнеполитических и внутрисистемных сдвигов.
Марк АЗИМОВ
