Записки юного фольксдойче

Роальд Онищик до войны
проживал с родителями в Могилеве. Отец, уроженец Бреста Леонтий Онищик,
преподавал в школе физику, имея за плечами Варшавский университет. Перешедший в
третий класс Роик недаром был круглым отличником. Мама знала несколько
иностранных языков и имела немецкие корни (бабушка – урожденная графиня
Заурберг). В их высокообразованной семье немецкий был вторым родным языком.

Когда город взяли
немцы, могилевские Онищики получили паспорта фольксдойче (Volk – народ, Deutscher
– немец). Так в оккупацию называли лиц, внесенных в список граждан мнимого или
действительно немецкого происхождения, имевших значительные привилегии по
сравнению с остальным населением.

В последние месяцы
оккупации семья приехала в Брест, что добавляет и интереса к написанным
Роальдом воспоминаниям. Фрагменты, раскрывающие детали жизни фольксдойче, мы
публикуем с позволения родственников.

Войну я представлял так: придет фашист в дом, а я обедаю.
Бросаю ему в лицо вилки и ножи…

В то утро мы с папой паяли модель двухмоторного
грузопассажирского «Юнкерса». Потом посетили папиных знакомых, у которых был
чудесный сад. Ушли от них с букетом цветов, а, придя домой, услышали обращение
Молотова.

Папа пошел в военкомат, настроение было тяжелое. По
возвращении папа сказал: «Немец разобьется о наше пространство».

Отвлечение в прошлое. Хочу отметить момент, когда я осознал,
что это война. Не ощущая собственных страданий, это можно понять, видя
страдания других. При одной из первых бомбардировок мы были в бомбоубежище нашей
школы. Там стояли жены военных, бежавшие из Бреста. Одна из них, длинноволосая
блондинка, тихо и безутешно плакала. Ведь зря при людях плакать не станет… Да,
подумал я, это на самом деле война!

Город (Могилев. – Ред.) превратился в укрепрайон. За забором
нашего сада разместилось подразделение красноармейцев. У них кони, двуколки с
минами и минометы. Предупреждают нас: «Вы уходите, тут такое будет!..»

Папу назначили начальником связи укрепрайона. Тогда же был
расстрелян комендант города, и у его трупа у входа в комендатуру стоял часовой.

Нашу семью распорядились отправить в эвакуацию. В ожидании
отправки несколько дней просидели в садике поликлиники. Руководивший эвакуацией
доктор Степанов объявил, что состав взорван и больше поездов не будет. Вернулись
домой. Вскоре пришел папа. Связи уже не было, и его назначили начальником
хлебозаводов области, от которой, собственно, не много осталось. Ночью на
горизонте вспыхивало огненное зарево и громыхала отдаленная канонада. Город
ждал завоевателя.

Начитавшись военных книг, я со знанием дела «консультировал»
процесс сооружения во дворе окопа. Пару раз мы пересидели в нем минные обстрелы.
Поверив военным, которые разместились за забором нашего сада на территории
поликлиники, что лучше отсюда убираться, мы пошли к знакомым в пригород.
Учитывая поражающий фактор минного обстрела, мы с мамой и с хозяевами
располагались в сарае под кроватью с панцирной сеткой, накрытой досками. Веерный
обстрел города немцы вели с перерывом на обед. Осколки мин пробивали крышу, но до
нас не доставали.

Через пару дней обстрел прекратился и в калитку дома, где мы
прятались, стали сильно стучать, послышалась немецкая речь. Мы вылезли из-под
кровати и, не открывая калитку, поспешили ретироваться.

Пошли домой. Во дворе мылись немецкие солдаты, были
добродушны, смеялись.

Но они со двора быстро ушли. В комнату дяди Вани попал
снаряд, стены были разворочены.

Я поспешил обследовать территорию нашего сада и поликлиники.
Трупов людей не было, только убитые лошади и одна живая корова. Ящики с
зарядами к минам и одна кавалерийская шашка в ножнах, я забрал ее домой. Еще
нашел саблю старинного образца без ножен, забрал тоже.

Утром на следующий день к нам пожаловал Виктор Рутковский.
На рукаве пиджака – белая повязка с печатно написанным «Хилфсполицай»
(Hilfspolizei – помощник полиции. – В.С.). Виктор пригласил папу и маму на
разговор в комендатуру. Взяли с собой и меня. Разговор шел с комендантом и с
назначенным немцами головой города – доктором Фелицыным. Папа мотивировал свое
нахождение в отпуске, а мама сообщила, что вообще не привыкла работать.

Единственная просьба родителей касалась бесхозной коровы. Нам
дали официальный документ, что она теперь переходит в нашу собственность. Мы передали
буренку тете Зине с условием обеспечения нашей потребности в молоке.

Школу, где я учился, осенью закрыли. Папа перевелся в другую
школу в предместье города. Я изготовил пушку. Колеса от трехколесного
велосипеда, лафет из брусков, щит из жести, ствол – из водосточной трубы. На
конце лафета – сошник для упора.

Дом тети Зины немцы решили ликвидировать. Ей дали взамен
другой дом (похоже, еврейский), а мы переехали в квартиру ушедшего на фронт
директора школы, в которой папа вернулся к преподаванию физики.

Перед нашим переездом на другую квартиру на улицу приехало
подразделение немцев с бляхами “фельдполицай” на цепочках и они стали сгонять
еврейские семьи. К нам пришла жена Каца и на удивление спокойно сказала: “Возьмите
новые сапоги Додика и еще волчью шубу. Нас все равно расстреляют…”.

Мы переехали на новую квартиру, для чего нанимали телегу. К
телеге была прицеплена моя «пушка». По дороге немцы нас фотографировали.

Буквально сразу была закрыта и эта школа: в ней поселилась
штабная часть. Начальник – немецкий полковник (оберст), у него БМВ с
треугольными флажками на крыльях, у зама – что-то типа «Виллиса». Еще большой
автобус «Фиат» с сиденьями только у заднего окна, а остальные сняты, два
четырех-дверных штабных автомобиля на манер американского «Доджа», мотоциклы с
пулеметами, несколько автомобилей-фургонов, внутри которых какие-то
лабораторные установки. Кроме специалистов в части было порядка 200 солдат
охраны.

Перевелись с папой в другую школу. Наша новая квартира –
двухкомнатная. На короткое время нам подселили офицера, он с особым
удовольствием каждый день готовил мне бутерброды в школу. Потом офицер убыл, а
вскоре я бросил школу, надоело это преподавание.

Другом нашей семьи стал Людвиг Кооб – художник-карикатурист
журнала «Ди вохе». Красивый брюнет лет тридцати пяти, французская физиономия с
усиками. Все вечера Кооб у нас.

Вопросы питания нас не заботят: имеем маленький огородик
возле дома. Обеды получаем с кухни воинской части, хлеб, сыр, колбасу и прочее
приносит Людвиг.

Возле школы сарай, а в нем старые, на слом, парты, доски
которых легко поддаются обработке. И я стал делать самолетики на палочке с
вертящимся пропеллером. Образцами послужили иллюстрации из многочисленной
периодики, которую приносил Кооб: газета «Дас райх», журналы «Адлер» (орган
авиации Геринга), «Фёлькишер беобахтер», «Ди вохе» и ряд других. Папа
попробовал вынести мои поделки на базар – пошло нарасхват. На ширпотреб –
«Мессершмит-109», их делали мама с папой, а я мастерил штучные модели –
трехмоторный «Юнкерс», пикирующий бомбардировщик «Штукас», «раму» «Фокке-Вульф»,
легкий «Шторх» и другие. На выручку покупали в основном самогон.

Когда я обрастал, Людвиг брал в руки ножницы и, опустившись
на колени и топчась на них вокруг стула, приговаривал: «Видел бы Геббельс, в
каком положении офицер вермахта стрижет коммунистического ребенка…»

Мама состояла в переписке с женой Людвига, жившей в
Гамбурге.

Второе лето войны. Мирно сосуществуем с воинской частью. По
распоряжению оберста нас как бы взяли на довольствие: в обед мама ходила к ним
с котелками и получала обед. Приносил хлеб и Людвиг Кооб, это была существенная
подмога.

Время от времени у офицеров бывали дни рождения. Тогда
приезжал гарнизонный духовой оркестр и играл бравурные марши под окнами части –
недавней школы.

Настал день рождения и оберста. Он красивый, спортивного
сложения мужчина, каждое утро прогуливался вокруг школы в парадной форме с
желтой кобурой. Кооб порекомендовал мне его поздравить.

Через некоторое время Людвиг сообщил, что оберст приглашает
меня к себе в гости. В назначенный час я пришел. Оберст в доступной форме
рассказал назначение части, провел по классам, где жили солдаты охраны
(деревянные нары в два яруса). Потом у него в кабинете пили чай с выпечкой.
Перед уходом провел меня по кабинетам физики, химии, биологии, предложил: «Что
нравится, возьми». Я выбрал банку с заспиртованным тритоном.

Возле школы была церковь. На куполах гнездились вороны и
галки, и солдаты охраны ради потехи в них стреляли. Предложили и мне. Пули были
разрывные, и галки падали с висящими внутренностями.

Имея какую-то информацию, немецкая часть готовилась к
бомбежке. В качестве бомбоубежища выбрали колокольню и соорудили бревенчатые
настилы по всей высоте. Предложили нам прятаться вместе.

И действительно, в один из летних вечеров волна за волной
пошли бомбардировщики: «вешали» на парашютах осветительные ракеты и бомбили. На
другой день немцы подсчитали: 2000 бомб, каждая весом в тонну. Назвали это
событие «террор ангриф» — террористический акт. Ближайшее от нас попадание
было, наверное, в паре километров, но температура в нашей щели была обжигающей.

Кирпичная часть города (Могилева. – В.С.), можно считать,
была уничтожена. Колокольня и мы остались целы. В нашем доме выбиты окна и
двери. Несколько дней после этого мы ночевали на берегу Днепра. Я рисовал реку,
придумывая, как бы воспроизвести ее блеск при луне. Пришел к выводу, что
рисунок надо смазать маслом или керосином…

В один из летних дней, когда папа стоял на базаре с
самолетиками, мама позвала меня со двора. К стене дома был прислонен велосипед,
а рядом стоял немецкий солдат в форме, которую все хорошо знали: пилотка с
черепом и перекрещенными костями и зигзаги в петлицах.

Гестапо было близко. Оно размещалось в одном из учебных
учреждений, где папа раньше преподавал по совместительству.

В большой полуподвальной комнате сидел хорошо говоривший
по-русски офицер СС и допрашивал маму по разным вопросам. Мы с мамой стояли.
Немец высказал подозрение в нашей еврейской принадлежности, но отпустил. Когда
мы были уже у двери, произнес: «Курочка еще яйцо не снесла, она его снесет…»

Вечером, как обычно, пришел Кооб, мы ему все рассказали. Он
сразу ушел. Вернулся взволнованным: все очень серьезно, ночью уедете из города.

К дому подогнали автобус, тот самый «Фиат», и солдаты охраны
части погрузили наши вещи. И мы поехали в сторону Барановичей кортежем:
мотоциклист с пулеметом на люльке, джип с солдатами, наш автобус, еще джип с
солдатами и еще мотоциклист.

Нас предупредили: партизанская зона, если что, при
перестрелке ложиться на пол. Но, видно, партизаны были заняты более важными
делами, или мы их не впечатляли…

Мы в Барановичах. Расположились на каком-то пустыре.
Неподалеку стоит казино – один из офицеров, Людвиг и я отправляемся туда. На
обратном пути навстречу катит на велосипеде какой-то немец. Людвиг –
интеллигент, рук не пачкает, а сопровождающий офицер бьет его в морду, и тот
улетает со своим велосипедом в темень. Мы приходим к себе.

Утро. Водители меняют свечи в двигателях, им предстоит
опасный обратный путь…

Устраиваемся в частной гостинице. У нас много денег и письмо
с гербовой печатью, чтобы военные и гражданские оказывали нам содействие.

Мама заказывала хозяйке гостиницы на обед мои любимые
клецки.

Наутро пошли с мамой в ближайшую воинскую часть в надежде
получить работу секретаря-переводчицы. У мамы внешность эффектной француженки,
командир части ею ослеплен. Вопрос решился без сучка без задоринки.

Но в каких-то двухстах километрах находится Брест, где живет
отец моего папы – мой дедушка. И мама решает не осчастливливать эту воинскую
часть, а ехать в Брест.

Едем каким-то воинским эшелоном, гражданских, кроме нас, не
было. В пути напали партизаны и прострелили у паровоза какие-то трубки. Из
вагонов высыпали немцы с автоматами и станковыми пулеметами, цепью ринулись к
лесу. Партизаны отошли, не оказывая сопротивления. А мы дождались другого
паровоза из Барановичей, который и дотащил состав до Бреста.