Он окончил гимназию польского Бреста за два года до первых советов – однокашниками были знакомые давним читателям проекта Валя Микуловская, Зоя Якубовская, Маруся Макаревич, Галактион Никанович… Родители снимали сыну комнатку в деревянной халупе, стоявшей примерно на месте автовокзала.
Семья проживала в Верховичах Каменецкого района: осели после беженства Первой мировой. Отец, железнодорожный медик, на новом месте стал сельским фельдшером.
Сюда мир пришел не сразу. Сергею Михайловичу удивительным образом (ему не было и трех лет) запомнились люди в буденовках – бойцы Тухачевского, что шли через Верховичи на Варшаву.
Варшава была ключом к Европе («Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару…»), и Старый Свет ощетинился, не поскупился на создание польского легиона. Вылилось все в «цуд над Вислом» – чудо перелома в войне. Тухачевцы дрогнули. «Мы ждали от польских рабочих и крестьян восстаний и революции, – напишет потом Климент Ворошилов, – а получили шовинизм и тупую ненависть к “русским”».
Дальнейшее знаем из истории: громадное число пленных и Рижский договор, в результате которого Польше отошли Западная Белоруссия и Западная Украина.
Для обывателя худой мир лучше доброй ссоры. За двадцать польских лет Брест затянул раны, отстроился. Подросло поколение – не только католиков, – не мыслившее себя в другой стране.
К такой молодежи относился Сергей Пашкевич, учившийся в польской начальной школе в Верховичах и русской гимназии Бреста, и это сочетание – русской культуры и польского государства – не входило в противоречие.
После «матуры» – выпускных экзаменов на аттестат зрелости – каждый из гимназистов выбирал свой путь. Сергей отправился в Виленский университет на факультет права и общественных наук.
Считалось, что из крупных центров самая недорогая, дешевле, чем в Бресте, жизнь была в Вильно. Учеба платная – 200 злотых в год, понятия стипендии не было, и Сергей жил на присылаемое родителями. Учился прилежно, вместо вечеринок посещал курсы немецкого. Как знал…
В 1939-м, когда Пашкевич перешел на третий курс, запахло войной, и в стране объявили мобилизацию. Сергея с другими студентами отправили в лагерь под Восточную Пруссию на военную подготовку. Спустя месяц с повесткой на руках наш герой ненадолго отправился домой, да там и остался: на Каменец шла колонна немецких танков…
Когда Брест оставили советам, Сергей заскочил в Вильно за теплыми вещами. Продолжатся ли занятия, никто не знал, профессуры не было. Подождав с недельку, студент сел в поезд и вернулся в Брест.
Прежний директор школы при русской гимназии Андрей Романович Василюк, назначенный инспектором отдела образования, подсказал место учителя немецкого в Верховичах. Уже устроившись, Пашкевич окончил языковые курсы в Минске, а там предложили сдать экзамены и зачислили на второй курс иняза.
Спустя год, в начале весны 1941-го, призвали в Красную армию. Служил в Саратовской области в противотанковой артиллерии. В июне прямо из летних лагерей погрузили в вагоны и повезли на запад. («И после этого говорят, что немец напал неожиданно», – иронизировал потом Сергей Михайлович.)
Вагоны отстаивались под Рогачевом, когда красивым солнечным утром из радиоточек раздалось: «Сегодня в четыре часа утра без объявления войны…»
Дальше обрывочно: где-то в пути выгрузили по команде свою артиллерию… С неделю было тихо, прошел слух, что немцы прошли мимо на восток… Командир подразделения лейтенант, два кубика в петлицах, явился вдруг в солдатской гимнастерке: «Вы, хлопцы, будьте тут наготове, а я сейчас…»
Уже летали немецкие «рамы», высмотрели расположение и однажды ахнули так ахнули. Рассказчика контузило взрывной волной.
Плененного Сергея под руки вели два товарища. Проклял знание языка, когда услышал, как один немец спросил другого: «Эршиссен?» (расстреляем?), – а второй отвечал: «Вир мюссен арбайтен» (нам нужно работать).
Определили в Барановичи, куда за проволоку свозили военнопленных. Удалось передать записку домой в Верховичи, и отец снарядил подводу. На день опоздал: команду вывезли в Польшу.
Дальше был лагерь на голландской границе, один из тех, где до войны Гитлер держал противников. Под крышей худо-бедно, не как было в Польше, но тоже на грани – брюква и хлеб с опилками.
Через месяц-другой люди начали умирать. Понадобился человек в канцелярию, кто вел бы по-немецки учет убыших. Миссия не из приятных, но не до переборов, на работах сам протянул бы недолго. Познакомился с москвичом с кухни, тот мог подбросить кусок брюквы…
Война перевалила за середину. Доходили вести, что Паулюса разбили под Сталинградом и пошел перелом. Что удивительно: стоило немцам начать проигрывать, в лагере улучшился хлеб – словно задумались фрицы, что у них кто-то тоже в плену…
Один умелец по части аппаратуры сварганил в бараке приемничек. Тихонько ловили Би-би-си и были в курсе фронтовых событий. Англичане высадились на побережье, двинулись американцы – в лагере поняли, что дело к концу. Даже немцы в охране добрее стали…
Прошел слух, что лагерь будут эвакуировать. Пашкевич прикинул: попадем под налет, не союзники так немцы перебьют всю колонну. Вчетвером сговорились и дали в дороге деру. Бежали на восток.
Самым опасным было перейти два фронта. Но удалось, подсказал старый немец.
Уже на нашей стороне Сергей попал в полевой госпиталь. Той первой контузией повредило перепонку, а на фоне истощения прицепился туберкулез. Долго с репатриированными не возились, внимание в основном на раненых. Спас появившийся пенициллин.
Горше туберкулеза – СМЕРШ с допросами: «Почему сдался?». Пожилые еще не так, а молодежь, что только набрали, власть почувствовала.
Как-то отбился, а многих отправили в советские лагеря.
Снова вывез немецкий: искали переводчика в комендатуру, а уже там присмотрелись и к учительским способностям Пашкевича. Открыли курсы по обучению офицеров вражьему языку.
В Союзе тем временем наступил аврал: учителей не хватало катастрофически. С приближением учебного года пришел приказ демобилизовать всех.
Наш герой вернулся в Брест, имея из документов один военный билет. Ткнулся к однокашнице: «Переночевать бы», – честно ответила: «Сереж, не пущу, боюсь…» Время такое было. К другому – промямлил, что сам на птичьих правах.
Поехал в свои Верховичи, а там тоже никого: мать похоронили еще до войны, отца – уже без него. Младшего брата забрали на фронт после освобождения, сложил голову на Висле. Их много там полегло, новопризванных. Бывалые фронтовики научились воевать, голову зря не совали, да и командир кого под пули пошлет – с кем пуд соли съел или западника?
Пашкевич родную деревню не узнал, до того голо. Последнее выбрали: сначала отступавшие, потом – гнавшие врага. Попросился к человеку, которому отец крепко помог в свое время. У того четверо детей, сам с женой – и седьмым Пашкевич. Устроился в школу, получал пуд ржаной муки на месяц, с нее и жили. К весне отелилась корова, появилось молоко…
Пашкевича шепотом укоряли: что ж в американскую зону не ушел? Многие туда рванули, но что-то остановило. А через полвека на склоне лет бывшая одноклассница, осевшая в Америке, написала в письме: «Сережа, дорогой, здесь не то…» Два сына женаты на американках, при работе, живут зажиточно – а мать в доме престарелых. Хорошем, обеспеченном, но… «Все у меня здесь есть – нет тепла…»
Учительствовал в Верховичах, заочно поступил в институт. К тому времени был семейным, переехал в Брест. Школа, институт усовершенствования учителей, снова школа – обычная трудовая рутина. Оценить которую мог человек, познавший лагеря и фронт.
Судьба отвела Сергею Михайловичу долгую, за девяносто лет, жизнь.
В наступившем году ему исполнилось бы сто.
