Есть снимки, на которых юные тришинцы не
напряжены, но в тему этот. 26 мая 1935 года – всего две недели прошло после смерти
Юзефа Пилсудского, начальника государства, как он себя именовал, или Дзядка (дедушки),
как его называли в народе в последние годы. Малыши не знают, можно ли улыбаться
в кадр, часть из них еще не сняли траурные повязки.
Авторитет Дзядка в стране был высок, с
его именем связывали восстановление польского государства, и внутриполитическая
борьба, в которой он в конце концов уступил, не повлияла на отношение к нему простых
поляков. Люди знали о пошатнувшемся здоровье и сочувственно следили за тем, как
маршалэк борется с болезнью, слали открытки и письма на Мадеру. Когда случилось
неизбежное, сподвижники и конкуренты сошлись в признании заслуг, а может, политически
просчитали эффект, превратив похороны в манифестацию национального единства и развив
посмертный культ.
Только в Бресте имя Пилсудского получили
площадь (нынешняя Свободы), городской стадион (ныне комплекс «Брестский»), школа
тэхнична (ныне железнодорожный техникум), а между Избой скарбовой, иначе казначейством
(ныне администрация Ленинского района) и строящимся зданием воеводства (облисполком)
был насыпан «копец», на котором намеревались воздвигнуть памятник маршалку – но
реализовала проект уже советская власть, поместив в центр площади собственного кумира.
Наиболее грандиозным намерением стала правительственная
программа строительства в деревнях ста школ Пилсудского. Тогда еще говорили, школ-памятников,
– одной из таких и стала тришинская, приметное строение (в советское время смогло
вместить райотдел милиции), о каком мечтать не могли в 1935 году учитель Адам Марчук
и его жена Мария, занимавшиеся с детьми в двух приспособленных под класс комнатах,
снятых в домах тришинских жителей Марии Милевской и Иосифа Кушнерука.
Аренду платила гмина, она же заказала подходящие
по ширине парты – на два и на четыре ученика. Учитель одновременно вел занятия в
двух классах (допустим, 2-м и 4-м), сидевших на разных рядах: одни выполняли письменное
задание, для других шел опрос или объяснение материала. Этот двухкомплектный принцип
широко практиковался и в советское время для преподавания в малонаполненных сельских
школах.
Обязательное школьное обучение противоречило
крестьянским представлениям. В деревне надо трудиться на земле, и некоторых детей
попросту не пускали в школу, оставляя работать на хозяйстве. Польская власть искала
противоядие: родителей, чьи дети имели в месяце много пропусков, могли посадить
под административный арест.
Школа приносила хозяевам зданий немало
неудобств, но давала копейку, выручавшую Марию Милевскую, у которой после
гибели мужа осталось на руках пятеро детей.
И вот появился проект школ
Пилсудского. В Польше был брошен клич: «Злуж грош на будовэ шкул повшехных»,
средства собирали по всей стране, причем среди обеспеченных сотрудников
бюджетных учреждений – добровольно-принудительно. Жители деревень, где
возводилась школа, в том числе дети, помогали стройке безвозмездным трудом.
Тришинские учителя говорили старшеклассникам: «Не вы, так ваши дети будут здесь
учиться». Так в итоге и получилось.
Новую школу должны были открыть 1 сентября
1939 года, но началась немецко-польская война. Месяц спустя ее открыли уже советы.
Высокий, лысый, широкобровый
Адам Марчук знал свое дело. Он был немолод, учительский стаж насчитывал не один
десяток лет, и методика прошла апробацию временем. Умение объяснять материал дополнялось
строгостью, хулиганистые гузневские мальчишки не раз испытали его суровый нрав.
Мог хорошо пройтись по спине толстой указкой – забавная, рассказывали, картинка:
он лупит, а из пиджаков пыль столбом. Пытался привить какую-то культуру, боролся
с неопрятностью, требовал пришивать воротнички, но дело шло туго.
Ближе к завершению строительства Марчук
поселился в новой школе, и когда в сентябре 1939-го напал немец, комнатку учителя
обворовали – пошла молва, что «отблагодарил» кто-то из учеников.
Семья осталась безо
всего, учитель приходил просить какой-нибудь еды, Мария Милевская выделяла ему картошку, молоко. Так промыкался до
прихода советов и в октябре 1939-го устроился преподавать в город в общеобразовательную
школу, открытую в здании гимназии имени Траугутта. Бывшие тришинские ученики, кто
также сюда записался, не могли скрыть удивления: у них все уроки вел по-польски,
а здесь вдруг заговорил
на чистом русском языке.
Семиклассница Валя Милевская русской
грамоты, как и большинство детей, не знала – в отличие от старшей сестры Ольги,
закончившей два класса русской гимназии, которую была вынуждена оставить после
смерти отца. В школах повшехных учили по-польски, и при новой власти всех
опустили на два класса с учетом смены языка преподавания. Было не до усвоения
материала – начинали с азбуки.
При немцах в 1941 году школу в Тришине
заняли для постоя солдаты. И когда из Черней, где сидела гмина, поступило
распоряжение возобновить работу школы, тришинский солтыс снова обратился к
Милевским.
Учил детей по-прежнему Адам Марчук, но
в середине оккупации он умер. Похоронив мужа на Тришинском кладбище, супруга
вскоре уехала в Польшу, где жили взрослые дети.
После войны первым директором тришинской школы стал Иван
Фомич Гутовский. Относились к нему хорошо. А через пару лет на его место
назначили Л. – партизана, окончившего педучилище. Он был не из грамотеев и на
фоне предшественников проигрывал, что не мудрено: однокашники по училищу
вспоминали, как делал по семьдесят ошибок в диктанте. Потом Л. двинули по
партийной линии, направив на руководящую должность в один из отдаленных
райкомов области.
Продолжение следует
