Тришинец Федор Котович

Продолжение

В истории, упомянутой в прошлой главе, пистолет у немца
стащил на приватках молодой тришинец Иван К. – один из фигурантов снимка. Молодежь
собралась в хате Котовичей, а ремень с кобурой висел в комнате постояльца – К.
и не удержался. Ему потом выговаривали: ты ж, гад, в партизаны потом, а нас бы всех
постреляли!

Хорошо, немец чудной попался. Пауль, так его звали, не стал
никуда заявлять, велел хозяевам прикусить язык и дело замял.

Неугомонный К. явился к партизанам не с пустыми руками:
где-то на железной дороге стащил у прикорнувшей охраны сразу семь карабинов. А
в лесу парни, которых он до войны поколачивал, рады были свести счеты: поляк!
расстрелять его надо! – да командир отряда не позволил: «Кого расстрелять? Такого
боевого хлопца?!»

Сам еще не знал, насколько боевого, – тот мастером допросов
оказался. Всякому язык умел развязать: привязывал упорствовавшего пленного к
козлам, брал двуручную «дружбу» и без лишних слов начинал пилить…

Когда Брестчину освободили, пошел на фронт. Был
бронебойщиком – истребителем танков. В одном из боев замаскировался с
противотанковым ружьем в стожке, а танкист разглядел и шарахнул первым. Изувечило
Ивана на нет. Валялся по госпиталям, домой без руки вернулся. Родичей нет, уехали
в Польшу, а Ивану куда такому? Остался и не пропал. Такой бы атом да в мирных
целях: комплексов не испытывал, женился, дочку родил, одной рукой дом построил,
не спускал обид в споре, чуть что – в морду! На велосипеде гонял как черт. 82
года прожил.

Сестра Ивана Мария гадала на картах. Наворожила немецкому постояльцу,
ехавшему на Восточный фронт, что останется еле живым. Тот весь напрягся: если
неправда, не поленюсь приехать и застрелю… Месяцев через пять вдруг опять объявляется
в Тришине, ищет ворожейку. Марина спряталась от греха подальше, пока не поняла,
что гость с добрыми намерениями. Довольный, подарок привез. Всё, говорит,
отвоевался – комиссовали после тяжелого ранения под Сталинградом.

Очевидец событий 90-летний Федор Федорович Котович – фигура не
менее интересная, чем те, о ком он рассказывает. Жил в Тришине недалеко от
Третьего форта. Форт был обнесен колючей проволокой, входить было нельзя,
висела надпись, что это территория военного округа. Но там хорошие росли груши,
мальчишки за ними лазили, а их гоняли.

Сторож по фамилии Маёх жил в одном из казематов форта. У
него было два сына – Бронек и Стасек, подростки на пару лет старше Федора. В
1939 году их застрелил немец. Шли домой в каземат, немец крикнул: «Хальт!», а
они не поняли. Немец вскинул винтовку и выстрелил вдогонку на поражение.

Ксендз не позволил хоронить подростков на польском кладбище,
потому что они не были на исповеди. И их похоронили чуть в глубь нынешней ул.
Пионерской, по правой стороне не доходя ж.-д. моста. Там на пустыре сделали
временное кладбище для погибших, к примеру, в бомбежку. Теперь тот пустырь
давно застроили.

Соседом родителей рассказчика в сторону города был Константин
Котович (5-й дом от форта). За ним проживала вдова Кушнерук с двумя сыновьями, дальше
– Григорий Милевский (3-й дом от форта), Степан Милевский (2-й). А первый дом принадлежал
обрусевшему австрийцу по фамилии Яцив, сильному электрику, наладившему себе
приемник «Филипс».

В оккупацию сын Яцива по заданию немецкой СД пошел в
партизаны, но попался с поличным. В бою насыпал песка в пулемет, это засекли, добре
ему дали, оторвали каблук, а под ним – охранительная записка. Его на месте и
порешили.

Яцив-отец в оккупацию уехал куда-то на Украину. А после
войны вернулся в Тришин – и получил 10 лет.

А его дочка Тамара Яцивна возвращаться домой не стала. Ее
помнили, дюже красивая была – «лялька, косы по задницу, кудлата, такая ж
выщерка!». По-русски не говорила, состояла в Украинском комитете – после войны
мало бы не показалось.

Федор «за польских часув» окончил школу повшэхну имени
Стефана Яховича на ул. Кшивой (ныне Дзержинского; один из корпусов теперешнего
колледжа связи) – польскую семилетку. Четыре класса учился в Тришине, а еще три
– в городе.

В то время в Тришине была только начальная школа: четыре
года – и до свидания. Кто имел средства – продолжал учебу в Бресте. Семилетка
была бесплатной, но босым в город не пойдешь. Федор пас коров, за что имел пару
злотых в месяц – ботинки купил, брюки.

В повшэхной отлично успевал по всем предметам, могли
направить в гимназию им. Траугутта за казенный счет, но посмотрели
вероисповедание – «вызнаня православнэго» – и все затормозилось. Сейчас
рассуждает: отчего было не записаться в католики, выучился бы, но тогда
трепетно относились к вере.

Что любопытно, как предмет Закон Божий у мальчишек с верой
не слишком ассоциировался. И батюшка в церкви воспринимался совсем по-другому,
чем он в той же рясе – на уроке. В классе было более приземленно, тем более что
не класс это был, а приспособленные полхаты. Священник мог полушутя протянуть
по уху цепочкой от карманных часов, а то и вышвырнуть из класса, а тот же Федор
в четвертом «выпускном», прости господи, стащить у батюшки папиросы.

После школы повшэхной намеревался сбежать в Россию, где
учили бесплатно, – готовился, да не успел. Литературу читал, разносил прокламации.
Дурень был, говорит, поляки мало давали в дупу. Дальше границы бы не ушел,
сгнил бы на Беломорском канале как польский шпион.

Но настал 1939-й год, и советская Россия пришла к Федору
сама.

Продолжение следует