Наследственные полоски пахотной земли тянулись
за тришинскими домами до железной дороги – в такую даль, что не видно конца. В
среднем на крестьянское хозяйство в Западной Белоруссии, или Кресах Всходних,
приходилось 7 гектаров земли. Треть крестьян имели от 2 до 5 гектаров – у кого
ближе к двум, считались малоземельными.
Росли сыновья, обзаводились своими семьями, и
полоски членились, становясь еще уже. Вдобавок к «батьковским» ризкам
крестьяне, когда появлялась копейка, старались прикупить землю на стороне. Это
считалось лучшим вложением: сбережений, глядишь, лишит вор или смена власти,
дом может сгореть, а земля – она вечная. В глазах крестьян она была главной
ценностью, ее не хватало, не пустовало ни клочка. Многие выезжали на заработки
в Канаду, США, Южную Америку, вербуясь через «сындыкат эмиграцийны» (вспомним
главу «Аргентинский сон»), чтобы по возвращении нарастить свой надел.
Эти беспорядочные приобретения привели к тому,
что земли были раздроблены, почти каждый хозяин имел гектары и сотки в трех,
четырех, а то и больше местах. Нормальному ведению хозяйства это, понятно, не
способствовало, и польские власти организовали комасацию – объединение
чересполосных участков в единые земельные массивы. Правовой базой стал принятый
сеймом в 1925 году закон о земельной реформе, известный также под именем закона
«о парцелляции и комасации» (парцелляцией называется продажа мелкими участками,
иначе парцеллами, части помещичьей и государственной земли).
Заодно с хозяйственными задачами власть решала
и вопрос политический, вычленяя угодья для наделения ими «легионистов
Пилсудского», кто соглашался поселиться на восточных землях. 5 тысяч осадников
надо было заинтересовать, что и было сделано. Получая наделы до 45 гектаров,
военные колонисты становились состоятельными людьми. Их функцией было
параллельно с ведением хозяйства блюсти интересы польского государства и быть
его опорой в сельской местности.
Комасация вылилась в работу огромного
масштаба. Землю поделили на три категории и стали перераспределять. Земельные
службы замеряли разбросанные лоскуты каждого хозяина, после чего ему выделялась
суммарная площадь в одном месте – землю фактически переделили. Лучшая земля
была ближе к шоссе, непосредственно возле Тришина. Тем, кто соглашался на менее
плодородные почвы, площади увеличивали.
Понятно, что не всегда распределение было
справедливым, имелось поле для злоупотреблений, но в целом комасацию признают
явлением прогрессивным, фактически продолжавшим столыпинскую аграрную реформу.
Комасацию не зря зовут по-иному хуторизацией:
до этого крестьяне жили деревнями, а теперь работящие брали земли на отшибе,
помалу строились и переезжали, образовывая хутора. В этом была определенная
выгода: длинные узкие загоны неудобны для обработки, не говоря о разбросанных
островках, а тут не надо тратить время на добирание: поднялся в пять утра – и
сразу в работу. Сделают что надо, пока солнце не палит и мухи не досаждают, а в
жару можно и в тенек. Много тришинских вышли из деревни, и росли как грибы
после дождя: «Павлушкин хутор» (Павла Козла), «хутор баптиста» (Василия
Троцюка), а еще – Кондрата Троцюка, Степана Милевского, Алексея Денисюка,
Константина Котовича, Агафьи Троцюк, Петра Котовича, Михаила Кушнерука…
Борис Трофимович Акимов, земля ему пухом, по
роду службы был связан с комасацией. Четыре года учебы в школе тэхничной (34
предмета) и почти год практики дали ему такую подготовку, что по окончании не
надо было искать работу – искали его самого. На старшие курсы приходили
«купцы», присматривались, беседовали с учителями. В начале 4-го курса Акимов
получил конкретное предложение от фирмы, занимавшейся гидромелиорацией.
Предложение было стоящим, и в последний год Борис учился с акцентом на будущую
работу, налегая на специальные предметы – гидравлику, гидрологию, мелиорацию,
гидростатику, гидродинамику, обеспечение водного строительства… Ездил на
практику в Ивацевичи, в пинские болота, в Камень-Каширский, Мельник-над-Бугом.
Два месяца изучали устройство городского водоснабжения в Катовице, где вода
бралась из реки и очищалась. Месяц прожил в Гданьске, изучал гидротехнические
сооружения – шлюзы, дамбы.
После такой подготовки Акимова взяли работать
в «реферат водномелиоративны» в Пружаны. Целый год не вылезал из командировок,
имел 170 злотых по окладу и 9 – суточных. Его работа в эти годы была плотно
завязана на комасации. Получаемый крестьянином земельный эквивалент предстояло
обследовать и дать заключение, какая степень мелиорации требуется. После этого
специальных обученных людей выделяли на сооружение мелиоративных каналов, а
крестьяне работали на каналах бесплатно, называлось это «шарварк».
Рассчитывали: имеешь 3 гектара заболоченной земли, с которой требовалось
отвести воду, – должен отработать, допустим, 10 дней в году. А где-то,
наоборот, сухое место, и надо было воду подвести, строился шлюз –
регулировочное такое действие. Отработал крестьянин повинность – получал
квитанцию. Крестьяне сами были заинтересованы, шли добровольно, но порядок есть
порядок: специальный контролер отмечал, кто сколько сделал, и фиксировал в бумагах.
В задачу же Акимова входила предварительная экспертиза и последующая проверка
работы на соответствие проекту.
Вспоминаю, что мой дед Александр Терентьевич
Горевой (на снимке – дальний в фуражке) «за польских часув» был
землеустроителем и большую часть времени проводил на мелиоративных каналах.
Публикуемый снимок – из бабушкиного альбома. К слову, летом 1937 года, когда
дед находился в очередной командировке, в Кобрине сгорел их дом. Причиной
пожара была снимавшая комнату еврейская семья. По субботам иудеям нельзя было
работать, и кто-то за пару грошиков звал чиркнуть спичку соседских детей, а
беднота с пятницы оставляла в ведре тлеющие угли и рядом лучину.
Ведро держали в пристройке, и оно, видно,
прохудилось, огонь перешел на дом. Дело было под утро, на счастье, разбудили
соседи – заметили дым и стали стучать в дверь, до синих рук барабанили, не
могли разбудить. Все спаслись, что-то вытащили из имущества. Маме было пять
лет, она сидела на вынесенной кровати и смотрела, как догорает их дом.
Переселились в сарай. Вернувшийся через
несколько дней дед взглянул на пепелище и как-то, не особенно убиваясь, сказал:
«Ну что, сгорели?» Разобрали сарай, сложили домишко и продолжили жить. Для
обустройства продали клочок земли – той, которая «не сгорит», – маме
запомнилось, что ей купили красивое красное пальтишко, а бабушке – вуаль.
Продолжение следует
