Мир, на который так надеялись многие, в Украине так и не наступил. За громкими заявлениями и раундами встреч в сухом остатке есть детальная проработка плана Уиткоффа, в котором от откровенно антиукраинских пунктов почти ничего не осталось.
«На 90-95% готов»
С начала декабря Киев и Вашингтон работали над разработкой обновленного мирного плана, включающего примерно 20 пунктов, отражающих ключевые интересы Украины и западных союзников — от жестких гарантий безопасности до экономического восстановления и мониторинга прекращения огня. Этот документ стал продуктом длительных переговоров, в ходе которых от первоначального 28-пунктного проекта отказались в пользу более прагматичного формата.
Украинская делегация под руководством президента Владимира Зеленского в середине месяца обсудила детали с американскими представителями в Берлине и Майами. Несмотря на дипломатическую риторику о конструктивном взаимодействии, стороны сталкивались с серьезными разногласиями по ряду вопросов, прежде всего по территориальному урегулированию и формату гарантий безопасности для Украины.
Кульминацией стала встреча Зеленского с Дональдом Трампом во Флориде 28 декабря. Президент США заявил, что проект соглашения «на 90-95 % готов», однако подчеркнул, что «сложные вопросы» все еще остаются нерешенными, особенно по территории и прекращению огня. Российская сторона при этом продолжала занимать жесткую позицию, отказавшись публично обсуждать американский план и критически отзываясь о предложениях.
Его содержание, сформированное по итогам декабрьских консультаций, остается частично закрытым, однако основные контуры в целом известны из заявлений сторон и утечек в западных СМИ. Документ строится вокруг нескольких взаимосвязанных блоков, каждый из которых отражает компромисс между военными реалиями и политическими требованиями участников переговоров.
Линии соприкосновения
Первый и наиболее проработанный элемент плана — поэтапное прекращение огня. Речь идет не о немедленном и полном перемирии, а о системе локальных режимов тишины с международным мониторингом, прежде всего вдоль наиболее напряженных участков фронта. Предполагается усиленная роль наблюдателей при участии ООН и ОБСЕ, а также использование технических средств контроля. Именно этот пункт Вашингтон и европейские посредники рассматривают как необходимое условие для дальнейших политических шагов.
Второй ключевой блок касается гарантий безопасности для Украины. Согласно обсуждаемым формулировкам, план предполагает расширенные двусторонние и многосторонние обязательства со стороны США и ряда европейских стран. Они могут охватывать военную помощь, совместное планирование обороны и ускоренные поставки вооружений в случае нарушения договоренностей (своеобразный аналог 5-й статьи устава НАТО). Для Киева этот пункт является принципиальным, поскольку именно отсутствие гарантий рассматривается как одна из причин уязвимости страны в прошлом.
Наиболее чувствительным остается вопрос территорий. Мирный план сознательно избегает окончательных формулировок о статусе занятых регионов, откладывая их решение на более поздний этап. В качестве временной меры обсуждается сохранение существующей линии соприкосновения при одновременном обязательстве не применять силу для изменения статуса территорий. Такой подход позволяет сторонам зафиксировать прекращение боевых действий, не признавая при этом политические требования оппонента.
Отдельный раздел посвящен санкциям и экономическому восстановлению. План предполагает постепенную и обратимую корректировку санкционного режима в случае выполнения Россией условий соглашения. Параллельно обсуждается запуск многостороннего фонда восстановления Украины с участием ЕС, США и международных финансовых институтов. Эти экономические стимулы рассматриваются как инструмент давления и одновременно как способ закрепить достигнутые договоренности.
Тем не менее, среди аналитиков растет скепсис относительно реальности скорого прекращения войны. Некоторые эксперты называют текущие переговоры скорее формальностью, чем признаком реального прогресса, отмечая, что стороны все еще делают ставку на военное давление, а не на дипломатические уступки. Это мнение подкрепляется отсутствием прямого диалога между Москвой и Киевом на высоком уровне и продолжающейся «движухой» на фронте.
В итоге декабрь 2025 года стал месяцем активизации международной дипломатии вокруг мирного плана, но без ощутимого прорыва. Прогресс по документу есть, и стороны отошли от одиночных инициатив, перейдя к более согласованной работе с партнерами — США и Евросоюзом. Однако фундаментальные препятствия в переговорах остаются прежними – вопрос о статусе занятых территорий, механизм гарантии безопасности для Украины и реальное функционирование прекращения огня.
Кремль на протяжении декабря не показывал готовности к серьезным уступкам, а мирный процесс осложнялся заявлениями о продолжающихся военных действиях и инцидентами вдоль фронта. Под занавес декабря российская сторона обвинила Киев в атаке на резиденцию Путина «Валдай» в Новгородской области и торжественно передала послу США «доказательства» в виде платы контроллера с файлом полетного задания. Однако зря: Трамп не поверил в атаку, но заявил, что, «возможно, там что-то пролетало рядом». Он в этот время был уже занят иными делами. В частности, Венесуэлой.
Венесуэльский конфликт
Обострение с ней в течение года развивалось по нарастающей и сопровождалось серией последовательных шагов со стороны Вашингтона. В начале Министерство финансов США объявило о расширении персональных санкций против ряда венесуэльских чиновников и менеджеров государственных нефтяных структур. Параллельно Вашингтон приостановил действие отдельных лицензий, ранее позволявших ограниченные операции с венесуэльскими энергоресурсами.
Президент Николас Мадуро использовал обострение конфликта для мобилизации сторонников, усилив антиамериканскую риторику и подчеркнув роль США как главного внешнего противника. Это позволило властям сместить фокус общественного внимания с внутренних проблем, включая инфляцию и дефицит, на тему суверенитета и сопротивления внешнему давлению.
В декабре противостояние между США и Венесуэлой перешло в новую, напряжённую фазу, при которой Вашингтон попытался блокировать жизненно важный экспорт венесуэльской нефти. Эта эскалация стала кульминацией многомесячной кампании давления, сочетающей санкции, перехваты танкеров и развёртывание военно-морских сил в Карибском море.
В середине декабря президент США Дональд Трамп объявил о введении «полной и полной» морской блокады всех подсанкционных нефтяных танкеров, следующих в Венесуэлу или из неё. Цель этого шага, по словам Трампа, заключалась в том, чтобы прекратить поступление нефтяных доходов, которые, по мнению администрации, финансируют правительство Николаса Мадуро и связаны с преступной деятельностью, включая наркотрафик и терроризм.
США также ввели дополнительные санкции против шести судов и шести судоходных компаний, участвующих в перевозках венесуэльской нефти. Блокада сопровождалась активными действиями на море: американские силы перехватили несколько танкеров, в том числе Skipper, что стало редким случаем прямого вмешательства США в торговлю нефтью. Другие танкеры, такие как Centuries, Bella 1 также стали объектом преследования со стороны береговой охраны США, когда они пытались войти или выйти из венесуэльских вод.
В ответ правительство Венесуэлы назвало блокаду незаконной и угрожающей международной торговле. Каракас обратился с официальными письмами в ООН, утверждая, что такие меры нарушают суверенитет страны и международное право. Российское МИД также предупредило США о «фатальной ошибке», которую может повлечь вмешательство в региональные дела. Национальная ассамблея приняла закон, ужесточающий ответственность за действия, которые могут препятствовать коммерческой деятельности страны.
Влияние блокады на рынок нефти и сами венесуэльские поставки было заметным. Экспорт сырой нефти резко сократился, поскольку многие владельцы судов избегали заходить в порты Венесуэлы из опасения быть захваченными. Тем не менее анализ судоходных данных показывает, что по меньшей мере два танкера всё же прибыли в Венесуэлу в конце декабря, а к началу января несколько судов смогли покинуть территориальные воды, отключив транспондеры, чтобы обойти морское преследование.
Развязка наступила уже 3 января – спецназ США за пять минут взял штурмом резиденцию Мадуро, убив 37 его охранников из кубинского спецназа и арестовав его самого с женой по ордеру, выданному Южным окружным судом Нью-Йорка еще в 2020 году по обвинению в наркотерроризме. 5 января прошли первые судебные слушания в этом суде, где Мадуро и его жену представляли одни из лучших юристов США (бывший адвокат Сноудена, «отмазавший» его от 175 лет тюрьмы, и бывший генпрокурор США).
Процесс обещает затянуться на годы, за которые Трамп собирается прибрать всю нефтяную отрасль Венесуэлы к американским рукам. А если приведенная к присяге вице-президент Родригес будет вести себя неправильно, её может ждать участь похуже Мадуро. Во что, учитывая стремительный успех операции и, видимо, уровень предательства в силовых структурах страны, легко поверить. Впрочем, она уже обратилась к президенту США Дональду Трампу с призывом о мире для венесуэльцев и двустороннем сотрудничестве.
Триггер для Ирана
Так же зашатались устои еще одного союзника ЕАЭС. Вторая половина 2025 года в Иране прошла под знаком новой волны общественного недовольства, которая к декабрю оформилась в масштабные протесты, затронувшие крупные города и периферию. Хотя демонстрации в стране не являются редкостью, нынешний виток выделяется сочетанием социально-экономических и политических факторов, а также заметной усталостью общества от затяжного кризиса.
Непосредственным триггером протестов стали рост цен на топливо и базовые продукты, а также очередное сокращение государственных субсидий. Эти меры власти объясняли необходимостью стабилизировать бюджет на фоне санкционного давления и снижения нефтяных доходов. Однако для значительной части населения они стали символом разрыва между официальной риторикой и повседневной реальностью. В бедных районах и малых городах экономические требования быстро переросли в более широкую критику системы управления.
Социальный состав протестующих остается разнородным. В акциях участвуют молодежь, представители среднего класса, рабочие и мелкие предприниматели. Особенно заметна роль студентов и женщин, для которых экономические лозунги тесно переплетаются с требованиями расширения личных свобод и ослабления социального контроля. Несмотря на отсутствие единого руководства, протесты демонстрируют высокий уровень горизонтальной координации, во многом за счет социальных сетей (доступ в которые обеспечивает повальное использование VPN) и неформальных сетей солидарности.
Реакция властей сочетает элементы жесткого подавления и ограниченных уступок. Силовые структуры активно разгоняют демонстрации, применяя аресты и точечные меры устрашения. Параллельно правительство делает заявления о готовности пересмотреть отдельные экономические решения и усилить адресную поддержку уязвимых групп. Такой подход отражает стремление избежать повторения сценариев массовой эскалации, которые в прошлом приводили к серьезным политическим кризисам.
Важным фактором остается международный контекст. Иранское руководство регулярно обвиняет внешние силы во вмешательстве и подстрекательстве, используя этот аргумент для консолидации сторонников. В то же время западные страны и правозащитные организации усиливают критику Тегерана, обращая внимание на применение силы и ограничения свободы слова. Это давление, однако, пока не приводит к заметным изменениям в поведении властей.
Главная особенность нынешних протестов заключается в их затяжном характере. Даже при спадах активности недовольство не исчезает, а переходит в латентную форму. Для многих иранцев протест становится не столько попыткой немедленных перемен, сколько способом выразить накопившееся разочарование. В этом смысле события 2025 года выглядят как очередной симптом глубинного кризиса доверия между обществом и государством.
В краткосрочной перспективе власти, вероятно, сумеют удержать ситуацию под контролем. Однако отсутствие структурных реформ и продолжающееся давление на экономику делают новые всплески протеста практически неизбежными. Для Ирана это означает продолжение нестабильного баланса между силой, частичными уступками и нерешенными системными проблемами.
Баррель vs доллар
Все это создает риски существенного снижения цен нефть и газ в 2026 году: рынок страдает от переизбытка предложения, блокада Каракаса с его 800 тыс. баррелей в сутки никак не подняла их стоимость. А вот появление к ноябрю дополнительных 800 тысяч (для чего Трампу и нужна Венесуэла) вполне опустит до значений, нивелирующих инфляцию в США от решений, повысивших импортные пошлины. В таких условиях, Саудовская Аравия и другие ближневосточные монархии могут перейти от стратегии таргетирования цен к стратегии балансирования объемом добычи для удовлетворения собственных бюджетных нужд. И повторить сценарий 1985 года. В любом случае, эра дорогой нефти закончилась: установка США в каденцию Трампа вполне очевидна – «бури, качай, где сможешь».
При этом значительно усилилось «право сильного» – операция США в Венесуэле легитимизировала задним числом СВО России в Украине. Которая после всех переговоров в декабре утратила к мирному плану интерес и делает ставку на 9 мая: к этому дню (примерно) в российском генштабе, вероятно, рассчитывают достичь существенного прорыва на фронте. Но даже если этого не случится в этом году, ничего страшного, перенесут на следующий. Ресурсов в долг пока хватит. Хотя экономические перспективы России значительно ухудшились в декабре.
Для нас последнее особенно важно – мы две трети экспорта своего реализуем в Москву и далее. Что позволяет поддерживать положительные темпы роста ВВП при стагнации в главной экономике ЕАЭС. И даже «увидеть» доллар по 2,90, чего никто еще год назад представить не мог. Да, такой курс повысил цену на наш экспорт в страны дальней дуги, но с пропагандистской точки зрения, он сейчас очень хорош: зарплаты в долларах достигают уже почти тысячи, что позволяет немного сравнивать с себя с соседями из ЕС.
Символический жест
В декабре наша страна сделала несколько заметных шагов в области освобождения заключённых, что привлекло внимание международного сообщества. Наиболее резонансным стало массовое освобождение 123 заключённых 13 декабря, включая лауреата Нобелевской премии мира Алеся Беляцкого, активистку Марию Колесникову и бывшего кандидата в президенты Виктора Бабарико. Их освобождение стало частью сделки с США, в рамках которой Вашингтон согласился снять часть санкций с белорусского экспорта калийных удобрений.
Последнее оказалось скорее символическим жестом – экспорт калийных удобрений в настоящее время по-прежнему возможен только через Россию, где транспортное плечо слишком длинное и затраты большие. Литва же ни на какие уступки не идет даже с учетом удержания её грузовиков на нашей территории и угрозы коллективного иска к правительству от пострадавших перевозчиков и разблокировать доступ к белорусскому терминалу в Клайпеде не собирается.
Часть освобождённых была депортирована из Беларуси в Украину: по данным агентства Reuters, около 114 человек прибыли в Киев, включая граждан этой и других стран. Остальные 9 микроавтобусом были отправлены по традиционному маршруту в Литву. Правозащитные организации приветствовали этот шаг, но высказали беспокойство из-за практики принудительной высылки, которую они считают новым инструментом давления. В целом, международная реакция была позитивной, но с оговорками. В США законодатели из обеих партий поздравили с освобождением, подчеркнув, что это шаг в правильном направлении, но отметили, что более 1 000 политзаключённых остаются за решёткой, и призвали продолжать работу в этом направлении.
Помимо этого, в конце декабря Александр Лукашенко подписал указ о помиловании 22 человек, осуждённых за экстремизм, часть из которых также считает себя политическими заключёнными. Зарубежные правозащитники отмечают, что среди помилованных было несколько людей с несовершеннолетними детьми, что добавляет социальный контекст к этой практике. Среди них не оказалось граждан Польши.
Но, видимо, ожидались, раз этот факт подчеркивали польские СМИ. Символично, что сразу после Нового года со 2 января стали расти очереди на выезд из Беларуси в пункте пропуска «Брест» до величин, характерных для периода, когда работал только он один. Например, всю ночь с 5 на 6 января в нем стояло 100 автобусов и было зарегистрировано на выезд свыше 900 машин. В приграничных чатах во всем винят польских таможенников и их очень тщательную «ручную» работу по досмотру, а также перевозчиков, которые ставят пустые автобусы в очередь, чтобы заработать на «подсадке». Цена обычная. Необычно только то, что в других пунктах пропуска на польской границе такого ажиотажа нет. А может и правда, просто турист массово поехал в Европу?
ВНС как стратегический арбитр
Декабрьское заседание Всебелорусского народного собрания стало очередным подтверждением его трансформации из символического форума в институциональный элемент нашей политической системы. После конституционных изменений ВНС окончательно закрепилось как надстройка над традиционными ветвями власти, выполняющая функцию стратегического арбитра и инструмента политической стабилизации.
Повестка собрания была сосредоточена на вопросах внутренней устойчивости, социально-экономической адаптации и внешнеполитической обстановки. Главная цель – утверждение Программы социально-экономического развития РБ на следующую пятилетку 2026 – 2030 годов. В официальной риторике доминировали темы суверенитета, давления со стороны Запада и необходимости консолидации общества в условиях затяжного кризиса в регионе. Экономический блок выступлений был ориентирован на демонстрацию управляемости ситуации и способности государства компенсировать последствия санкций.
Политически ВНС в декабре 2025 года выполняло прежде всего легитимирующую функцию. Публичная демонстрация единства элит и поддержки курса Президента укрепляет вертикаль власти и минимизировать риски внутренней фрагментации. Формат собрания исключал реальную дискуссию, но эффективно сработал как механизм подтверждения принятых решений и стратегических ориентиров.
Внешний контекст также играл важную роль. Белорусское руководство использовало ВНС как площадку для сигналов внешним партнерам, прежде всего России, подчеркивая предсказуемость курса и готовность к дальнейшей координации. Одновременно звучали предупреждения в адрес западных стран о бесперспективности давления и санкционной политики.
Программа социально-экономического развития Республики Беларусь на 2026 — 2030 годы выстроена в логике сохранения управляемости системы в условиях внешнего давления и ограниченного доступа к западным рынкам. Документ делает ставку не на структурный рывок, а на постепенную адаптацию и перераспределение ресурсов внутри существующей модели с максимально возможными в данных условиях среднегодовыми темпами роста.
Центральным элементом программы остается государственный контроль над ключевыми секторами экономики. Промышленность, аграрный комплекс и транспорт рассматриваются как опора устойчивости, при этом приоритет отдается импортозамещению и углублению кооперации с Россией и странами Евразийского экономического союза. Диверсификация внешнеэкономических связей декларируется, но в практическом плане носит ограниченный характер.
Социальный блок программы ориентирован на сохранение базовых гарантий занятости и доходов. Подчеркивается недопустимость резкого снижения уровня жизни, рассматривая социальную стабильность как ключевое условие политической устойчивости. Вместе с тем акцент смещается от масштабных социальных обязательств к более адресной поддержке, что отражает давление на бюджет.
Отдельное внимание уделено технологическому развитию и цифровизации, прежде всего в прикладных и оборонно значимых сферах. Однако эти приоритеты подаются скорее как инструмент повышения эффективности существующих отраслей, а не как основа для глубокой модернизации экономики.
В целом программа на 2026 – 2030 годы выглядит как документ сдержанного прагматизма. Она фиксирует стремление сохранить контроль и предсказуемость в условиях ограниченных ресурсов и крайней внешнеполитической нестабильности.
В итоге Всебелорусское народное собрание не стало источником новых политических импульсов, но закрепило предложенный Президентом курс развития. Оно подтвердило свою роль как инструмента институционального контроля и долгосрочного позиционирования власти, а не как площадки для выработки альтернативных сценариев развития страны.
Марк АЗИМОВ
