19 ноя / 2017
19 ноя / 2017
БРЕСТ
БРЕСТ
БРЕСТ
Речицкий пожар

Проект "В поисках утраченного времени"

07 августа 2009

Обстрел в первое утро войны многим жителям Речицы стоил крова. Самое досадное, что люди только-только отстроились: в мае 1939 года при пожаре выгорела почти вся деревня. Тогда, накануне германско-польской, шла большая мобилизация, и на Речице стояли постоем множество «жолнежей» (солдат), а клуни были забиты оружием и боеприпасами. Кто-то неудачно выстрелил из сигнального пистолета, и горящая ракета упала на соломенную крышу дома Степанюков, занялось пламя.

На беду, было ветрено. Горящую солому несло на другие крыши, возникали все новые очаги. Антон Бобрук схватил ведра и бросился к Степанюкам, но горело уже полдеревни. Побежал назад, успел выхватить из своего дома швейную машинку и свадебный портрет, вынес с «жолнежем» сундук на луг, как стали рваться снаряды.

За полчаса восточная часть деревни превратилась в пепелище, из которого, как могильные кресты, торчали трубы печей. Кругом валялись обугленные куры, свиньи. Самое страшное, сгорели закрытые в хатах малые дети, кого женщины еще не брали с собой в поле. Матери бежали к деревне, но не успели.

Весть о речицкой беде разлетелась по окрестностям. Приехал на возу Жорж Засимович, родственник Бобруков с Лысой Горы, и забрал ночевать к себе. На другой день вернулись на пожарище.

В горле накатил ком: как жить?

Появилась полевая кухня. «Жолнежи» раздавали кашу и хороший, не постный суп. Но посуды не было, Мария Бобрук подставила под кашу подол и так принесла детям. Нашли среди пепла несколько покореженных ложек, почистили – но все равно шершавые, в рот не взять…

Кума принесла хлеб и бидон муки. Лето как-то перебились, хлопоты были у всех одни. Антон соорудил временную буду. Польские власти выдали погорельцам ссуды, военные, по чьей вине произошло возгорание, выписывали лес. Предусмотрительные получили страховки.

Пока шли оформления, закупались материалы, минуло лето. А в сентябре война, смена власти – строились уже при советах. Первую зиму бедовали: топили печку прямо под небом, садили вокруг детей и набрасывали мешковину, чтоб удержать тепло.

Антону, как председателю сельсовета, предлагали добротный дом, оставшийся от польской семьи, но он отказался: «Это не мое». Помаленьку отстраивался на своем месте.

Он вообще был мужиком совестливым, чужого боялся. Когда в сентябре 1939-го пришли немцы, люди ходили в крепость и червоные кошары (красные казармы еще царской постройки на Речице, в которых поляки обмундировывали мобилизованных). Немецкий часовой спрашивал национальность: русских пропускал, поляков разворачивал.

Из рассказа Марии Бобрук:

«Говорю Антону: сходил бы обувь себе какую взял, все люди несут…

- Ничего мне не нужно!

Я пошла в город. Где потом был Дом офицеров, мужик из печи дверцы вырывает, а плиточку такую хорошую отбрасывает. Я взяла шесть штук, принесла домой, чтобы сверху на печи уложить. Ох и получила от мужа за эту плиточку!

- Неси назад, люди вернутся, а ты разбираешь. Какая ты преступница! Где твоя совесть? Неси назад и положи на ту печь!

Я сказала, выкину, но не понесу. Пошла на болото и выкинула в кусты…»

Но нужда заставила, и Мария, взяв с собой маленькую Лидочку, которой еще не исполнилось и трех, все же пошла.

«Лида взяла стул, – продолжает Мария Семеновна, – а я такую железную кровать. Ох, боже мой… Она поднесет немного стул и сядет. А я подтащу сетку, возле нее оставлю, возвращаюсь за спинками. Поднесу спинки, Лида отходит… Пока пришли на Речицу, так поотбивала бока, что не могла лежать на этой кровати. А до того спали на досках, Антон три доски сбил, и на них мостились…

Пришла Нюшка:

- Идем в крепость! Все несут, Клымовы возами везут.

В брошенном штабе зашли на второй этаж – много всего лежит, что брать? Появился какой-то дядька:

- Что вы тут ищете?!

Говорю Нюшке: бежим, а то закроет, не выберемся…

Убежали. Зашли в кошары. А там мужики монтировками чемоданы призывников вскрывают, все вытряхивают. Сапог – целая куча.

Боже мой, а мы после пожара, ничегошеньки нет, и у мамы обуть нечего. Но так все перемешано, пар не найти. Более-менее похожие кинула в мешок, пары четыре или пять, несколько штанов еще втоптала, понесли.

Уже разохотились, Нюшка: «Идем еще!»

Пошли уже не в кошары, а в крепость.

Зашли в квартиру. Буфет стоит – посуда красивая и рюмки. Набрали в мешок. А посуда такая тяжелая… Возле железной дороги была наша картошка. Говорю: занесем в картошку, спрячем и еще пойдем. Высыпали, а там все рюмки побитые. Боже мой, еще и стекло на поле принесла!

Только пара тарелок осталась… Ну, пойдем еще за тарелками? Пошли… Так три раза ходили… А люди все идут, все несут…

Зашли в военный госпиталь – простыни лежат поутюженные… Глупая была, молодая, нет чтобы простыней набрать… С простыни все можно пошить. Но подумали: неизвестно, кто на этих простынях лежал, какие больные, нет, не будем эти простыни брать, не будем…

А тут уже немец выгоняет, ходит и кричит… Вышли без ничего. Забрали в поле тарелки и домой.

Дома Антону говорю:

- Пошел бы ты на кошары, выбрал себе сапоги, ведь зима идет, в чем ходить будешь?

- Мне дадут…

- Обуйся, – говорю, – ничего домой не неси, только обуйся… Кто тебе даст? Посмотри, какие понаехали, сами голые, бедные, смотрят, чтобы ты их накормил…

Мороз начался, каблук оторвался, ходить не в чем, разваливается сапог.

А перед кошарами уже русские патрули.

- Говорила тебе, зима идет, а ты: мне дадут… Иди теперь, пусть дадут.

Пошел с тем каблуком, с ним и вернулся:

- Ты это, поищи какие-нибудь сапоги. Не дают там, нет у них…

Принесла я припасенное, высыпала из мешка: выбирай. Обул два похожих, полразмера разница, всю зиму и проходил. И я в сапогах, и мать – навернем портянок, так и перезимовали…»

К 1941-му отстроились, а 22 июня в дом попал снаряд. Хорошо еще, вовремя выскочили.

Через пару дней начались реквизиции: новая власть забирала живность на нужды немецкой армии. Добрый сосед присоветовал зарезать кабанчика и раздать мясо людям, все равно пропадет. Антон хотел так и сделать, а жена покачала головой:

- Отнеси ему голову, пусть подавится – за что же мы хату поправим?

Разделали кабана, засолили. Мария пошла на другой конец деревни, где хату разворотило, а жесть хорошая. Хозяин сказал: «Дашь слонины (соленого сала. – В. С.) – забирай. Так договорилась, сказала Антону, чтоб шел разбивать…

У бляхера (жестянщика) тот же вопрос: «Маш слонину?» За два окорока покрыл крышу. Андрей Шишко по кличке Трамбовщик со вздохом (сала уже не осталось) за 12 килограммов мяса поладил трубу.

Месяца не минуло, как вернулись в свою хату.

Василий Сарычев

3486
0
Отзывы отсутвуют. Вы можете первым оставить свой комментарий.
Часть 1 В тот вечер отец пришел необычно рано. Всегда засиживался в пивной с...
1579
0
Д авно мечтал откровенно поговорить с бывшим солдатом вермахта – попытаться...
1548
0
М альчик лет шести прилип лбом к стеклу, наблюдая тянувшиеся за окном пейзажи....
1431
1
Н а вторую осень оккупации в высвободившиеся дома чернавчицкого гетто немцы свезли...
1964
0
Готовы ли вы жертвовать средства на подготовку к 1000-летию Бреста?






Ответить
usd 2 2.01
eur 2.36 2.37
rur 3.33 3.39
+выбрать лучший курс
Авторизация
E-mail:
Пароль:
Заказать звонок
Ваше имя:
Телефон:
Удобное время для звонка:
Отправить
Вы используете устаревший браузер.
Чтобы использовать все возможности сайта, загрузите и установите один из этих браузеров:
mozilla chrome opera safari